Ларочка
Шрифт:
Постепенно у нее появлялось и к этим собраниям такое же отношение, как и к самому Белугину. Когда же?! Господа генералы! Много и с пафосом намекалось, что силы накопленные велики, почему же нет приказала к решительному шагу?!
Ельцинская власть прогнила, всем видно. Вокруг вьется множество людей, еще какой-нибудь год назад побрезговавших бы и приблизиться к такой вот генеральской компании. А теперь уже и они чуют – пора! Крысы, прибежавшие с тонущего корабля.
Лариса надавливала на Белугина с двух направлений.
Однажды утром зазвонил телефон.
–
Конечно, она согласилась. Не спрашивать же – куда?
31
– Ты должна ему помочь.
– Дядя Ли, последние годы я только тем и занимаюсь, что пытаюсь до него достучаться.
Старик еще больше сдал и, без того маленький и сухощавый, совсем перешел в насекомое состояние тела. Полюбил рассуждения на тему своего переселения «в богадельню».
– Я не про то сейчас, Ларочка. Я про то, что его вот-вот забреют.
Время летит!
– Ты сама должна понимать, что такому мальчику, как Егор, туда нельзя никак, и даже в мирное время, не говоря уж про сегодня.
Лариса почувствовала сильнейший приступ раздражения. Опять эта приглушенная проблема начинала подниматься в полный рост.
– Я дочь офицера и…
– И люби свои военные марши и не болтай глупостей, личная к тебе моя просьба. Лучше сразу дай Егору съесть какую-нибудь передозировку, и чтобы не мучился в чеченских окопах.
– Какие окопы, дядя Ли!
С годами бывший конферансье утрачивал свой безупречный выговор и безукоризненный грамматический строй речи. Он утверждал также, что почти забыл таблицу умно жения.
– Белый билет, Лара, только белый билет.
– Послушай…
– И не говори, что у тебя не хватит связей. Хочешь моей могилы – бери, но мальчик!
– Он что, сам просил тебя об этом?
– Но я же не слепой, Лара, он сразу впадает в такую прострацию, когда я завожу речь обо всей этой службе.
Лариса понимала, что раскатывать перед стариком склейку из идейных аргументов бессмысленно. Да, она всегда считала, что русская армия лучшее и важнейшее создание отечественной культуры. Это и семейная их Коневых мысль, и общественная позиция ее, Ларисы Коневой, на настоящий момент. И весь разлагающий яд берется от тихих, лукавых предательств в верхах, от того, что дети наших министров не идут в те самые чеченские окопы, а садятся на белые билеты или, еще хуже, едут учиться в Женевы и Лондоны. А ведь это не что-то, а искренняя родительская любовь питает повсеместное, сверху донизу, предательство. Россия – рыба с испорченной головой. И даже друзья… Вон Милован, под всю свою болтовню о Скобелеве, сынка Тимошу тихо отмазал, и даже рассказывал об этом в буфете как о подвиге своего изворотливого житейского ума. Такие теперь подвиги. Причем Тимоша этот гарный, справный парубок, аквалангист и драчун, не то что родимый тюфячок Егорка.
И какая же она сама будет борец за чистоту в рядах, за славу русского оружия, если своего рыхлого сына откосит от его естественной мужской судьбы.
– Сын генерала Пуликовского
Лион Иванович сердито замахал на нее цыплячьими лапками:
– Вот именно, сын генерала. Это их военное, генеральское дело. Сын генерала платит за право ускоренно самому стать генералом. Мы не знаем, может, он сам попросился. А тут другое. Интеллигентный мальчик и очень, очень грязная война.
– Хватит, дядя Ли.
– Офицеры торгуют солдатами, как крепостными. Все украдено или продано. Чеченские бандиты после боя приезжают расслабиться в московскую сауну. И ты хочешь, чтобы твой мальчик, единственный мальчик стал бараном в этих горах?
– Ему же еще почти год до призыва.
– Намного меньше.
Лион Иванович встал и ушел.
32
Участок был разделен на две примерно равные части, как и дом, купленный Коневыми в поселке Пуговичино. В их части сада имелось три старых, раскидистых, очень плодоносных яблони, несколько молодых слив и мертвая груша. Николай Николаевич сидел на крыльце в тельняшке и трениках, покуривал и прикидывал спокойным глазом объем работ. Нина Семеновна возилась с неразобранным барахлом в доме.
Лариса с Гапой осторожно блуждали между грядками, стараясь не запачкать дорогие туфли и брюки.
– Признаться, он меня окончательно сразил.
– Ты рассказывай, рассказывай.
Лариса практически цвела, и если бы ей захотелось остановиться где-нибудь под окном, то пчелы ее скоро стали бы принимать за жасминное дерево. Так она благоухала и не только духами, но и порывами светлого настроения.
– Я почти с самого начала немного третировала его, ты помнишь, что слишком солдафон, прямолинейный, квадратный. В шутку, конечно. Да и, если честно сказать, мне нравился его мужской стержень в сравнении с моим вялым лекторским контингентом. Слова болтать они мастера, а чтобы гвоздь забить, не говорю уж о мужском поступке…
– Ну, ну.
– Так вот ему, чтобы чуть-чуть позлить, намекала, что нет в нем артистической жилки. Я видела, что он все больше помалкивает, когда рядом какой-нибудь умник из моих.
– Признак ума – не ляпать лишнего.
– Это женская добродетель – молчание. Так вот, я не уколоть его хотела, хватит с меня артистичных и на работе, мне был нужен характер, нет сейчас русского мужского харак тера.
– Да, уж. – Агапеева долго искала, куда девать окурок, прикончила каблуком.
– Целую неделю его не было…
– Я же тебе говорила – сына хотели сажать.
– Я думала, что-то случилось, начинает отползать товарищ генерал в семейную бухту…
Агапеева закашлялась.
– А позавчера утром сажает он меня в свою «Волгу» и куда-то в Подмосковье.
– Я слушаю, слушаю.
– Ехали часа три, а то и меньше. Даже с небольшим пикником. Приезжаем – непонятно. Военная часть, не военная часть. В глухом лесу колючая проволока, бараки, все солдатики по пояс голые в спортгородке. Обедаем. Потом стрельбище. Солдатики тарахтят, доски кулаками ломают, на стену лезут в дыму.