Ласточка

Верейская Елена Николаевна

Дело было так. Дядя собрался ехать на завод. У крыльца уже стояла его коляска. Как только дверь из прихожей в сени скрипнула, закрылась за ним, Ваня пошёл в библиотеку выбрать книгу для чтения. И в это время к крыльцу подкатил шарабан станового. Становой соскочил с него и подбежал к хозяину, уже садившемуся в коляску.

Окно библиотеки было открыто, и Ваня услышал, как становой вполголоса сказал дяде Кузьме:

— Погодите, ваше степенство, дело есть. Важное…

Что-то было во всей его повадке совсем не похожее на обычное подобострастие.

Наоборот, голос звучал почти строго.

— Что ещё? — недовольно спросил дядя. — Ладно, пошли в кабинет.

Они стали вместе подниматься на крыльцо.

Выход из библиотеки был только через кабинет. Она отделялась от кабинета не дверью, а широкой аркой. Возле самой арки, в углу, стоял круглый стол, покрытый старинной турецкой шалью, красивыми складками ниспадавшей до самого пола. На столе кипами лежали старые журналы.

В один короткий миг скользнул Ваня под стол и удобно уселся у стенки, обхватив руками колени, скрытый со всех сторон складками пёстрой шали.

Он услышал, как они вошли в кабинет и как щёлкнул в двери ключ. Дядя прошёл в библиотеку, видимо чтобы убедиться, что там никого нет, и вернулся.

— Говори, — в чём дело? — сурово спросил он.

— Дело серьёзное, — сказал становой. — Никто здесь не услышит?

— Да ты что, в первый раз у меня? Кому тут слышать?

— Нехорошее дело получается, — начал становой. — Мне вчера по вашей милости от начальства выговор был. В уезд к его высокородию господину исправнику вызывали…

— А я при чём?

— Большие неприятности могут быть, ваше степенство. Если бы дело не дошло до исправника, мы бы с вами тут всё шито-крыто и обстряпали. А теперь, уж извините, ничего сделать не могу, — исправнику всё известно!

— Да брось ты петлять вокруг да около, чёрт! — рассвирепел дядя Кузьма и топнул ногой. — Говори прямо, что случилось.

Становой понизил голос:

— Я только вас предупредить: коли у вас что незаконное есть, уберите… Приказано мне обыск во всём вашем доме произвести.

Кресло с грохотом отлетело в сторону.

— Что-о? В моём доме обыск?! Да ты в уме?!

— Потише, ваше степенство! Услышать могут, а это ни к чему-с! Не в ваших интересах-с. Потому что вам по всей строгости закона отвечать придётся.

— Мне?! За что?!

Ване было слышно, как шумно дышит дядя.

— Дело государственной важности. Не имею права говорить-с, — официальным тоном сказал становой и прошёлся по комнате.

— Права? Хм! — Ваня услышал шуршание новеньких кредитных бумажек. — Хватит тебе за «право»?

Шаги станового затихли.

— Маловато-с, ваше степенство. Я же рискую… Если кто узнает…

— Вот чёрт жадный! Ну, на ещё да говори скорей, в чём дело.

Снова зашуршали деньги, — видимо, уже в руках станового.

— Извольте сесть, ваше степенство, и не перебивать, — строго сказал становой вполголоса. — Вас могут обвинить в укрывательстве важных государственных преступников.

— Что?! Что?!

— Не перебивайте! В вашем доме скрывается опасная

преступница, бежавшая из рук правосудия, Ирина Волгина.

— Что за чушь! Никакой Ирины…

— Погодите-с: Ирина Волгина, живущая по чужому паспорту, под именем Марии Сорокиной…

— Машка, что ли? Горничная Машка? (Ваня зажал рот рукой, чтобы не вскрикнуть громко.) Вздор! У неё рекомендация от графа Уварова.

Становой хмыкнул.

— Эти господа вам рекомендацию хоть от китайского императора соорудят, будьте покойны! Ни у какого графа она не жила, она за границей несколько лет скрывалась.

— Кто же она? — громким шёпотом спросил дядя, совсем ошеломлённый.

— Крамольница, ваше степенство. Опасная революционерка, сбежавшая от наказания ещё в девятьсот пятом году. Сейчас всё дознано.

— Говори всё, что знаешь.

— А ей, ясно, лучше места и не найти, где скрываться! — начал становой. — У его степенства, богатого заводчика в доме! Кто дом такой персоны в чём заподозрит? Это — первое. А второе: и город близко, и завод под боком, есть где народ мутить. А третье… уж чего греха таить, умеет ваше степенство из рабочих жилы тянуть… А от этого народ что порох. Чиркни спичкой, — вспыхнет…

— Ну-ну! Ты не очень-то! Дело говори!

— Извольте-с слушать! Этот год весь уезд социалисты прокламациями засыпают. И на вашем заводе…

— А чего ж твои молодцы смотрят? Мало я им, дармоедам, денег переплатил?

— Мои молодцы с ног сбиваются, нечего их хаять. Вспомните, сколько крамольников мы на вашем заводе выловили в девятьсот пятом году да на каторгу отправили! Извольте вспомнить, всех тогда убрали! Лет шесть после того всё тихо-мирно было. Прятались! А нынешний год снова зашебаршили… прокламации и всё такое!.. Да будьте спокойны, ваше степенство, и эти от нас не уйдут!

— Ну и ну! Рассказывай!

— Выслежено: на вашем заводе появляются прокламации регулярно, по понедельникам. С утра по всем цехам понасыпано. И краска типографская свежая совсем. Ясно, где-то тут тайная типография близко. Выслежено: по всем воскресеньям приходит на завод женщина. В старый барак. В корзинке — сверху посмотреть — яблоки, да булочки, да пряники. Проследили: ваша прислуга…

— Ну и что? Может, у ней там родственники. Носит гостинцы…

— Гостинцы? Хороши гостинцы. Тут к нам недавно нового агента из Петербурга прислали, из охранного отделения. Опытного, по особо важным делам. Он её и опознал.

— Как так?!

— А так. Встретил в воскресенье на улице, узнал. Пошёл следом. Она со своими гостинцами — на завод, в старый барак, а он за ней. Спросил у людей, — кто такая пошла? Говорят, — хозяина прислуга. А он-то вместо того чтобы ко мне прийти да по-хорошему всё шито-крыто сделать, — через мою голову да прямо в город. Так и так, мол, скрывает заводчик у себя в имении опасную преступницу. Исправник разъярился, меня вызвал, накричал. Как, мол, я не уследил… А я говорю: «Его степенство кое-кого в прислуги не возьмут…»