Лавина (сборник)
Шрифт:
— Не решили еще…
— Да сейчас! — раздирающе крикнула Нина. — Не дают поговорить. Это жизнь? Вот скажи: это жизнь?
Нина бросила трубку. Ей не давали общаться, а может, пирог пригорел…
Надька позвонила Ксении.
— Не может быть, — сказала Ксения. — Он врет…
— Почему ты так решила?
— Потому что у вас слишком все затянулось. Мужчины, как правило, женятся сразу или не женятся никогда. А вы уже валандаетесь семь лет.
— Он проверял свои чувства.
— Не верю я ему, — сказала Ксения. — Да и зачем
— Лучше свободы может быть любовь, — сказала Надька.
Ксения помолчала, потом проговорила мечтательно:
— Я хочу домик у моря… Утром открыть глаза и сразу войти в теплое тугое море. Потом весь день работаешь по-другому. И думаешь по-другому…
— Ты умеешь думать о ком-то, кроме себя? — спросила Надька.
— Просто ты меня не слышишь, — отозвалась Ксения.
— А ты — меня.
Надька положила трубку и подумала: любовь к профессии выжрала у Ксении все остальные человеческие чувства. Не с кем поделиться своей победой. Из-за какой-то паршивой стоянки ликовал весь дом. А на счастье, счастье целой жизни, доставшееся ценой таких страданий и унижений, — всем плевать. Кроме Светланы. Вот ей не плевать. Это точно. Гром победы — раздавайся! Но что-то внутри Надьки стояло как тормоз. Никакого тебе грома победы. Тишина. Она легла спать и стала слушать внутренний голос, но он молчал. Странно…
На другой день Андрей пригласил Надьку пообедать.
Она вошла в ресторан — тот самый «Сыр» — и села напротив Андрея. Официанты не пели. Видимо, они пели только по вечерам.
Надька ждала развития вчерашнего предложения. Ее интересовали детали: когда Андрей переберется с вещами? Где будет свадьба? На каких условиях отпустила его Светлана? Но Андрей безмолвствовал.
Надька устремила свой взгляд прямо в его глаза, но Андрей смотрел Надьке в переносицу. Потом на ее ухо. Он бродил глазами и уже не говорил, что он устал бороться с собой. Все оставалось на прежних позициях: Светлана — жена, Надька — любовница.
Надька принялась за еду. Все стало ясно: вчера Андрей напился и ему померещилось. А сегодня — размерещилось.
Все эти годы Надька, как Сизиф, таскала камни в гору. А когда дотаскивала, камень срывался и катился вниз. И опять все с нуля. Но Сизиф был здоровый парень, а Надька — слабая женщина с хроническим бронхитом.
— Я люблю тебя, — хмуро сказал Андрей.
— Я знаю, — отозвалась Надька.
Эта любовь ничего не решала. Она пригодилась только для того, чтобы проверить прочность своего дома.
Официант принес салат. Трава была не порезана ножом, а порвана руками. Не холодное железо, а теплые руки.
Надька молча съела салат. Потом вытащила из сумочки деньги. Официант приблизился.
— Не берите у нее, — испугался Андрей.
Надька положила на стол сто долларов. У нее не было других купюр.
Поднялась и ушла.
Дома пахло ванилью. Это Таня
Надька села без сил. Андрей разорил ее душу, как кот птичье гнездо. Но и внес. Он подарил любовь. Такого полного счастья и такого полного несчастья она не испытывала ни с кем. Но теперь — все. Дальше уже шизофрения. Дальше действительно остается облить себя бензином и поджечь.
Позвонила Ксения с радостным известием. После выставки — фуршет, оплачивают какие-то спонсоры.
— Оденься красиво! — велела Ксения.
Надька — это ее лучшая работа и должна соответствовать. Об Андрее даже не спросила. Забыла? Или выставка важнее… На фоне выставки все остальное не имеет значения.
Выставка действительно оказалась интересной.
Надька впервые увидела все работы, собранные вместе. По-настоящему талантливы были бронзовый петух и глиняная корова с колокольчиком. Корова — сама Ксения, такая же доверчивая и добрая, с ресницами-щетками.
Надька любила поддразнивать Ксению: дескать, что она заработала за всю жизнь? Но смысл ее жизни — вне материального. Ксения шевелила своими пальчиками, уносилась в свою глиняную страну, и ей было там хорошо. Успех и творчество, успешное творчество — самый сильный наркотик. Это больше, чем деньги.
Деньги украшают жизнь, но не составляют ее смысла. Ксения — богатый человек и не потому, что у нее много денег. А потому, что ей мало надо.
Народ фланировал по выставке. Возле Ксении крутились Эвелина из министерства, какие-то пиджаки, должно быть, спонсоры.
Ксения совала всем Надьку и спрашивала:
— А правда, у меня красивая дочь?
Как будто так не видно…
Надька с сожалением смотрела на свою мамашу. Талантливый человек, но талант спрятан внутри, а внешне — клоун с плохими репризами. Может быть, Ксения смущалась… Когда человек зажат, он фальшивит.
После выставки повалили на фуршет.
Столы стояли буквой «П». Еда была позорная: картошка в мундире, но горячая. Пролетарская селедка, но слабосоленая. Бутерброды с примитивной колбасой, но колбаса свежайшая. Фрукты порезаны на четыре части.
Спонсоры оказались бедные либо жадные. Надьке было стыдно, но она осталась. Налила в фужер водку, пусть думают, что минеральная вода. Стала пить маленькими глотками, заливать пустоту. Раньше внутри «все пело и рвалось», хотелось звонить каждую секунду, выяснять и доказывать. А сейчас — в душе пустыня, только ветер перегоняет песок. И не хочется ничего выяснять, потому что слова ничего не значат. Слова — это воздух, который колеблется от звуков. Потом перестает колебаться. И это все. У Ксении за всю жизнь — петух и корова. Но зато какой петух… какая корова… Они стоят целой жизни. Хотя черт его знает… Ничего не стоит жизни.