Лавина (сборник)
Шрифт:
Надька вытаращила глаза. Она не представляла себе, как может женилка проникнуть в мозг.
Нина взяла листок бумаги, карандаш, быстро начертила раковину и эрогенные точки. И цифрами поставила: что, где и в каком порядке. Нина была сильна в теории. А может, и не только. Сие тайна, покрытая мраком. Нэля тоже не распространялась на свой счет. Подруги были тихушницы. Дружба, называется.
Дружба для того и существует, чтобы выворачивать душу, как карман. А иначе — какой смысл? Надька была открытым человеком, себе во вред, разумеется…
— У тебя вода
— А зачем она там нужна? — возражала Надька.
Подруги определились по части образования. Нина поступила в архитектурный, Нэля во ВГИК, на киноведческий, как будто кто-то будет читать ее статьи. И читать не будут, и заплатят кошкины слезы. Выйдет замуж за такого же киноведа, будут разговаривать об умном и питаться магазинными пельменями.
В том же журнале «Америка» Надька прочитала: дочь Онассиса Кристина вышла замуж за русского парня. С ума сойти… Кристина влюбилась настолько, что переехала в Москву и поселилась в четырехкомнатной квартире.
Надька рассматривала фотографию везунчика: ничего особенного, какая-то проблема с глазом. И вот пожалуйста… Значит, птица счастья действительно летает и кому-то садится на плечо.
Ксения устроила Надьку работать секретаршей в художественно-промышленное училище. Но Надьке было там скучно. Она складывала руки на стол, голову на руки — и спала. Заведующая учебной частью не могла это видеть. Как ни откроешь дверь, Надька, как тюлень, лежит грудью на столе, а лицо такое, будто она его отлежала. Грозилась выгнать, но Надька и не держалась за эту копеечную должность. У нее были совершенно другие планы.
Где водятся иностранцы? В Большом театре, на Красной площади, в цирке и на смотровой площадке.
В Большой театр не попасть, Красная площадь — далеко от дома. А смотровая площадка на Ленинских горах — четыре остановки на троллейбусе.
Надька приходила на площадку как на дежурство, и сердце каждый раз замирало: а вдруг?…
Это был вторник. Надька запомнила, потому что в этот день выдавали зарплату.
Шел мелкий дождь. Народу на площадке — никого, если не считать торговцев сувенирами.
Возле матрешек стоял белесый немец и торговался. Продавец показывал ему четыре пальца, а он в ответ — три.
Продавцу надоело, он махнул рукой. Лучше продать за три доллара, чем не получить ничего.
Немец взял матрешку. Он был доволен, поскольку сэкономил целый доллар, то есть полторы марки. А полторы марки в России — большие деньги.
Надька приблизилась к нему и спросила:
— Который час? — Проявила инициативу. Лучше белобрысый немец, чем ничего.
Немец пристально посмотрел на Надьку. Он не понимал: что ей надо? А Надька в это время рассматривала его лицо, юношеские прыщи на лбу, неинтересную худобу. Он был не стройный, а тщедушный. Как будто недоедал.
Надька показала на часы. Немец решил, что русская хочет купить часы, и активно затряс головой, дескать, не продается.
— Найн!
— Да не нужны мне твои часы. Просто время… — Надька ткнула пальцем в часы.
Немец
Далекий монгол долго размывался славянской кровью, пока не получился такой вот результат.
Надька стояла во всей красе. Немец не мог отвести глаз. Он все смотрел и боялся, что она уйдет. Потом стащил с руки часы и протянул Надьке. Это был его первый и единственный подарок.
Через год Надька вышла замуж. Его звали Гюнтер. Ксения не препятствовала. Гюнтер имел образование: инженер. Но быть инженером на Западе — это не в России. Там инженеры ценятся и оплачиваются наравне с адвокатами и врачами.
Надька к Гюнтеру ничего не испытывала, воспринимала как колеса. Он вывезет ее из Страны Советов и легализует.
Во время позднего застоя на Запад можно было выехать тремя путями: невозвращенец, диссидент, законный брак. Невозвращенец — опасно и хлопотно. Заметным диссидентом стать непросто. Для этого надо быть выдающимся человеком, Солженицыным или Ростроповичем. Законный брак — самое доступное. Собрать нужные бумаги. Выехать. Осмотреться — и вперед, к сияющим вершинам. Весь мир в твоем распоряжении. Это тебе не смотровая площадка.
Свадьбу делать не стали, не хотели афишировать жениха. Ксения боялась, как бы чего не вышло. Она вообще всего боялась. Художники так зависимы. Перекроют кислород, перестанут давать заказы — и что дальше? Ксения — не борец, тем более с государством. Государство такое большое, а она такая маленькая…
Из Ростова приехали бабушка с дедушкой. Им очень понравился Гюнтер — скромный, воспитанный. Он воспитает Надьку, выучит. Сделает из нее человека. Здесь, при Надькиной лени, ей больше нечего ловить.
Включили музыку. Надька пригласила деда на танец. Дед всегда хорошо двигался и сейчас уверенно впечатывал ноги в дешевенький паркет. На Надьке было очень красивое платье из белого креп-сатина, оно ловко обхватывало ее литое тело. И Ксения вдруг заплакала. Ей стало жалко Надьку — куда она едет в чужие края, на чужие руки? И себя жалко — молодость ушла, помахала ручкой. И доверчивого дурака Гюнтера, ополоумевшего от любви…
Что за жизнь: хочешь одно, а получаешь совсем другое… Единственное утешение: все так живут. Никто вокруг не счастлив окончательно.
Город Мюнстер не пострадал во время Второй мировой войны. Русские бомбы его не затронули. Может быть, не успели. Германия капитулировала, и отпала необходимость разрушать эту красоту.
Центр города — горбатая улочка, мощенная поблескивающей брусчаткой. По бокам — старинные дома, деревянные темные балки проступают сквозь белую штукатурку. Все дома разные, каждый — на свой лад. Окна сверкают чистотой. Немки помешаны на окнах. Окно — визитная карточка хозяйки.