Лавина (сборник)
Шрифт:
Надька ухватилась за эту виноватость, попробовала нажать еще раз:
— Но я же не с вами лягу. Где-нибудь на диванчике…
— Не могу. Это очень двусмысленная ситуация.
— Одно дело — ситуация, другое дело — человеку негде спать.
Райнер молчал. Надька почувствовала, что он колеблется.
— Я завтра утром встану и уйду, — пообещала Надька. — Как будто меня не было…
— Ну ладно… — сдался Райнер. — Только утром вы уйдете. Я думаю, Сюзи поймет. Все же вы — человек. Не кошка.
Райнер постелил Надьке в кабинете.
— Можно без пододеяльника, — предложила Надька. Она привыкла покрываться просто пледом.
— Немецкое гостеприимство, — возразил Райнер и стал натягивать простыню на резиночке.
Надька смотрела, как он натягивает — нагибается и разгибается. Райнер был слегка полноват, лицо — интернациональное. Такой тип мог встретиться и в Турции, и в России, и даже в Индии.
Все зависело от костюма и головного убора.
— Ты немец? — спросила Надька.
— Моя мама венгерка.
— А где она? В Венгрии?
— Нет. В Англии.
Вот пожалуйста. Люди мира. Где хотят, там и живут.
— А почему ты не в Англии?
— Я здесь работаю.
Значит, живут там, где работают. А русские живут там, где их дом.
Надька смотрела, как он натягивает яркий пододеяльник. Райнер ей не особенно нравился. Но у нее не было выбора. Надо зацепиться любой ценой, чтобы легализовать свою жизнь в Германии. А там будет видно. Не надо печалиться, вся жизнь впереди. Вся жизнь впереди, только хвост позади.
Среди ночи Надька легла к Райнеру. Проявила инициативу.
Райнер был смущен, однако не возражал. Выжидал. Надька поиграла на его теле, как на пианино, нажимая нужные клавиши. Получился потрясающий аккорд. Эта симфония гремела пять дней, с понедельника по пятницу. А в пятницу вечером Сюзи получила телефонный звонок от Райнера с просьбой не приезжать. У Райнера произошло перемещение интересов. «Любовь поцвела, поцвела — и скукожилась».
Сюзи порывалась приехать, поговорить. Но о чем говорить? Разве не ясно?
Трубку снимала Надька и своим красивым голосом советовала больше не звонить.
Сюзи все-таки дозвонилась к Райнеру на работу. Райнер сказал странную фразу: разбирайтесь сами. Сюзи не поняла. Сами — это кто? Она и русская? Но при чем тут русская? Ведь предательство совершил Райнер… Сон…
Надька испытывала легкое злорадство. Она победила соперницу. Это была победа живота — главная женская победа. Все остальное — ерунда. Сюзи могла быть умнее, скромнее, более воспитанной и образованной, но эти добродетели не стоили и трех копеек в сравнении с главным женским талантом…
Райнер по вечерам включал музыку и сам тоже пел. Трубил, как лось. Это рвалось наружу его мужское счастье.
Надька позвонила Ксении в Москву и сообщила, что «освежила брак». У нее теперь другой муж. Ксения слегка задохнулась от неожиданности, будто ей плеснули в лицо холодной водой. Потом быстро очухалась, как бы вытерла лицо ладонью, и пригласила молодых в гости, в Москву.
У самой Ксении в это время проистекал бурный роман с молодым кавказцем. Он не годился в
Райнер взял отпуск, и они с Надькой покатили в Москву, в свадебное путешествие.
Ксения на этот раз устроила свадьбу в грузинском ресторане и собрала всех-всех-всех, кто окружал ее в жизни. Это был парад побед: у Ксении — все как у людей и лучше, чем у других. У дочери — настоящий иностранец, а в те времена это была крупная козырная карта.
За столом собрались друзья, соседи, включая Нину и Нэлю с родителями.
Нина за это время вышла замуж на сокурсника, способного архитектора. Он был положительный и порядочный, а поэтому скучный. Интересными бывают только мерзавцы.
У Нэли жизнь не складывалась. Нэля влюбилась в женатого гения. С одной стороны — гений, с другой стороны — женатый. Никаких перспектив, кроме любви как таковой.
Во ВГИКе процветало какое-то извращенное понимание жизни. Ценились только Тарковские, голодные художники. А такие ценности, как семья, верность, материальное благополучие, — это мещанский набор. Этого надо стесняться. Поэтому Нэле светило только быть музой гения, второй в свите, поскольку первая уже была.
Получалось, что Надька лидировала. Жила с иностранцем в налаженной стране. А в России, пока наладится, сто лет пройдет. Если не двести. А кому охота ждать двести лет? И еще неизвестно, чего дождешься. В начале века Ленин сказал, что мы пойдем другим путем. А через восемьдесят лет выяснилось, что этим путем идти было не надо.
Россия — страна экспериментов. Это, конечно, интересно в глобальном смысле. Но для каждого отдельного человека — неприятно, а иногда и трагично. Надька вывернулась. А почему? Потому что не сидела сложа руки. Рисковала. А кто не рискует, тот не выигрывает.
Все ели-пили, говорили тосты, кричали «горько». Надька и Райнер поднимались и целовались прилюдно. При этом Райнер оттопыривал губы куриной гузкой. Нина и Нэля тихо переглядывались. Жених им не нравился. Стоило из-за такого ехать так далеко. Заграница хороша в смысле еды и мануфактуры. Однако любовь… Нет ничего важнее любви. Какая разница, во что ты одет и что у тебя на тарелке. А вот любовь — ее горячее дыхание, ее химия, ее электричество…
Надьке стало душно. Райнер взял ее за руку, и они вышли на улицу. Москва тех времен была темная и неприбранная, как будто трудно зажечь фонари и подмести. Но никому не было дела, как нет дела до чужого ребенка. Москва-сиротка утопала во мраке.
Райнер стоял рядом, раздувшийся от водки. Надька видела, как далек он от идеала. Но пусть постоит рядом. А там — будет видно. Кто может знать — что будет завтра? Завтра прилетит птица счастья и унесет Надьку на своих звенящих крыльях.
Птица не торопилась. Забыла про Надьку.