Лавиния

Ле Гуин Урсула Кребер

Смерть Турна обеспечила Энею победу его идей и целей, однако она оказалась гибельной, сокрушительной для Энея-человека.

Нанося Турну смертельный удар, Эней сказал, что это жертвоприношение. Но какое? И кому?

Я тогда не понимала, какого невероятного мужества требую от него, своего терпеливого героя, задавая ему подобные вопросы. Впрочем, на эту тему мы с ним больше не говорили. И я, глупая, пребывала в уверенности, что сняла с его души бремя ненужной вины, успокоила его и утешила, избавила от необходимости искать какое-то еще подтверждение его мужеству и храбрости. До чего же глупы бывают порой юные жены!

Новый город с такой быстротой разрастался вокруг нашей маленькой регии, что иной раз мне это казалось нереальным, словно видение, словно тот сон о моем будущем городе. Но стоило мне выглянуть из дверей, и я видела вокруг тростниковые и черепичные крыши, чувствовала запах дымка и готовящейся пищи, слышала, как молодая жена-латинянка окликает своего мужа-троянца, как переговариваются между собой строители, как ребенок весело напевает песенку-считалку – и я убеждалась, что все это настоящее, живое, веселое.

Мало того, все это повторялось изо дня в день, каждое утро и каждый вечер. Лавиниум был почти таким же, как и любой другой город на Западном побережье, вот только цитадель его была, пожалуй, расположена выше многих, на скалистом утесе, вздымавшемся над темными водами реки Прати. Троянцы, если бы им дали полную свободу, возможно, построили бы свои дома иначе, но наши плотники-латины строили, разумеется, так, как у нас было заведено издавна. А я к тому же упорно настаивала на том, чтобы каждое дерево внутри городских стен, которое можно пощадить при постройке, непременно оставляли, давая ему достаточно места, чтобы расти. Троянцы сперва считали это пустой прихотью, но потом поняли, какая благодать посидеть в летнюю жару под тенистым деревом, и стали даже гордиться теми дубами, лавами и ивами, в тени которых укрылись их дома. В новой регии, было даже, пожалуй, меньше тени, чем возле других домов, но я принесла из отцовского дома саженец лавра – побег того старого дерева, что росло у нас во дворе, – и через год молодой лавр был уже значительно выше Энея ростом. Потом мы еще посадили дикий виноград и пустили его виться по решетке с южной стороны дворика.

В тот первый год было сыграно очень много свадеб. Ведь большая часть троянских женщин предпочла остаться на Сицилии, когда Эней в последний раз побывал там, и его спутники, устав от долгих странствий, просто мечтали обзавестись женами. Они находили их повсюду, и к зиме во всем Лации, по-моему, лишь с трудом можно было найти незамужнюю девушку, так что неженатые латины стали жаловаться на нехватку невест. Мой Сильвий был первым ребенком, рожденным в Лавиниуме, но уже к концу мая того же года в своих колыбельках заплакали еще пятеро маленьких троянцев-латинов. И весь тот год, а также несколько последующих лет высшие силы, ответственные за рождение детей, трудились не покладая рук.

Местные семьи, где зятьями стали троянцы, оказались связаны с нашим городом родственными отношениями; а мастеровых привлекала туда потребность в их умении и возможность неплохо заработать. Многие из них потом так и оставались в Лавиниуме или селились где-то поблизости, поскольку им нравился и новый город, и его правитель. Вскоре у нас, пожалуй, стало гораздо больше латинов, чем троянцев. Доблестные воины, которые вместе с Энеем забрались так далеко, обнаружили вдруг, что и сами стали жить совсем как италики, среди таких же италийских семей, возделывая италийскую землю рядом с местными земледельцами. Великий город Троя постепенно таял в туманной дымке прошлого; знатное троянское происхождение здесь, в Италии, не имело особого значения; былые сражения, приключения, бури и странствия тонули в повседневной суете и домашних заботах. Бывшим воинам было так спокойно в новом доме у семейного очага, так хорошо в том новом городе, который они сами построили на этой некогда чужой им земле.

Впрочем, некоторым привыкать к жизни в новой стране оказалось нелегко, особенно молодым. Те, кому было за тридцать, с радостью покончили с долгими странствованиями по странам и морям и обрели наконец собственный очаг и супружеское ложе. А вот за молодыми Энею приходилось пристально следить, и он поручал подросткам и двадцатилетним юношам самую трудную работу, стараясь, чтобы она хоть как-то была связана с риском, с опасностью. Кроме того, он постоянно придумывал для них какие-то соревнования или спортивные игры, и молодежь с удовольствием в них участвовала, добиваясь звания чемпионов, а те, кто постарше, и дети смотрели на них и радовались. Участие молодых латинов в этих играх и соревнованиях только приветствовалось, и многие мои соотечественники, обладая сильным духом соперничества, охотно разделяли с троянцами эти забавы. Существовало несколько различных троянских праздников, которые следовало отмечать подобными играми, а Эней прибавил к ним еще и некоторые латинские праздники, так что молодежь в Лавиниуме постоянно пребывала в состоянии подготовки то к одному торжественному событию, то к другому.

Мой пасынок Асканий еще в Африке отлично научился ездить верхом, и обычно именно он верховодил во всех начинаниях, связанных с верховой ездой и обучением лошадей. В других видах спорта – в стрельбе из лука, в беге и прыжках, в борьбе, в метании камней или копья, а также в военных искусствах – он ничем особо не выделялся. Однако он всегда отчаянно стремился к самосовершенствованию и не сомневался, что просто обязан быть если не самым лучшим, то, по крайней мере, одним из первых. А если оказывался шестым, или пятым, или даже вторым, его охватывал такой гнев, такой стыд, что он способен был даже спорить с судьями или вообще покинуть соревнование, злясь на самого себя. Если на охоте не ему, а кому-то другому удавалось убить дикого кабана или крупного оленя, то он возвращался домой печальным и хмурым. Асканий обладал ярко выраженным чувством долга и такой же, как у отца, серьезностью во всем, но ему, в отличие от Энея, отнюдь не было свойственно ни чувство меры, ни терпение, которыми обладают люди действительно сильные. Этот мальчик за время долгих скитаний троянцев стал, естественно, всеобщим любимцем, а царица Карфагена Дидона, по-моему, окончательно его испортила, ибо позволяла ему все. Асканий любил повторять, какая она была добрая и как замечательно им жилось в Африке. Но если он при этом и замечал, как темнело лицо его отца, то никогда не спрашивал, отчего это. Со мной – а я была всего на несколько лет старше

его – он вел себя сдержанно и настороженно. Я, разумеется, никак не могла заменить ему его заботливую и нежную мать, которую он потерял еще в детстве. Мне казалось – да и ему, видимо, тоже, – что я больше гожусь на роль его старшей сестры и являюсь для него довольно сильной соперницей в борьбе за любовь Энея. А еще он страшно ревновал Энея к нашему новорожденному сыну, своему сводному братику. Хотя, по-моему, ни один отец на свете не мог бы любить своего сына сильнее, чем Эней любил Аскания! Просто Асканий еще не дорос до той душевной щедрости, которая позволила бы ему благодарно принимать эту любовь, не считая, что он должен непременно завоевать ее, доказать себе и другим, что именно он больше всех достоин такой любви. Он вечно казался встревоженным и печальным, и Энея это сильно беспокоило. К счастью, Асканий любил охоту и отправлялся с другими охотниками в горы так часто, как ему того хотелось. Наши стада и овечьи отары были в те времена еще не столь многочисленны, и любая добытая на охоте дичь служила в хозяйстве большим подспорьем. Так что Асканий с полным основанием мог чувствовать себя необходимым, мало того – героем, достойным своего отца, особенно когда привозил с охоты столько мяса, что впору было устраивать пир, или входил в дом с медвежьей шкурой на плечах, или приносил рога и шкуру большого оленя, а то и клыки горного кабана.

Мой сын Сильвий родился через день после майских календ, то есть чуть раньше, чем мы рассчитывали, и был ребенком некрупным, но очень хорошеньким. Даже сразу после родов, когда его крошечное красное личико еще казалось плоским и узкоглазым, как мордочка у котенка, я сумела разглядеть в нем черты будущего сходства с отцом – такие же, как у Энея, заметные надбровные дуги и крупный нос. Уже в месяц Сильвий вполне осмысленно улыбался, а вскоре уже и плакал самыми настоящими слезами: все это лишний раз доказывало, как он похож на отца, человека добросердечного, которого легко было и развеселить, и растрогать до слез. В еде Сильвий был поистине ненасытен; у него почти не бывало колик; он очень много спал, а когда не спал, то всегда был бодр и весел. Не так уж много можно сказать о грудном младенце; тут ваш интерес могут разделить разве что его отец, или мать другого такого же малыша, или же его нянька. Младенцы вообще не из мира обычных разговоров; их жизни обычный разговор соответствует столь же мало, сколь мало и сами они соответствуют умению разговаривать. В общем, Сильвий был чудесным малышом и служил источником бесконечной радости для своих родителей, и этого, по-моему, более чем достаточно.

Недоброжелательства по отношению к Энею и его троянцам я среди жителей Лация почти не замечала. Латины уже прекрасно разобрались в том, что рутулы их просто использовали, ведя войну исключительно в интересах Турна, и почувствовали себя униженными. Теперь они хотели бы с радостью все это забыть, оставить в прошлом. А мой отец Латин стал пользоваться у них еще большим уважением и почетом, чем когда-либо прежде, поскольку люди поняли, какие огромные усилия он прилагал для сохранения мира, а также для исполнения воли оракула. Ему было приятно их доброе отношение, однако сам он, казалось, совершенно утратил радость жизни. Да и здоровье теперь часто его подводило. Эта война, хоть она и была очень короткой, сделала его стариком. Все чаще и чаще он призывал Энея к себе в Лаврент или же сам приходил в Лавиниум, чтобы посоветоваться с ним по вопросам управления, землепользования и торговли или решить, когда стоит сеять зерно или убирать урожай. Он явно давал всем понять, что Эней – его сын и будущий правитель Лация, и требовал, чтобы царские советники относились к Энею так же уважительно, как и к нему самому, иначе он лишит их своего расположения. Латин был чрезвычайно щедр к нам, позволял нашим крестьянам возделывать царские поля, приказал своим пастухам пригнать на наши пастбища лучшие стада и отары – в общем, старался, чтобы наш Лавиниум с самого начала мог расти и процветать.

И уже года через два новый город стал оттягивать людей от Лаврента. Люди говорили друг другу: «А ведь там, на Прати, жизнь идет куда веселее; может, начать там торговлю?» И Лаврент постепенно стал почти таким, каким является и сейчас, – маленьким, сонным, тихим городком с неохраняемыми воротами, с неухоженными домами, тонущими в тени огромных деревьев, и полупустой регией, где, помимо старого правителя, есть лишь несколько слуг да старых охранников, жены которых пока еще заботятся о домашних богах и по-прежнему сидят с прялками под старым лавром.

Но если большая часть латинов и не держала зла на Энея и его людей, то старый Тирр так и не смог простить ему гибели сына; зло на троянцев затаили и второй сын Тирра, уцелевший на войне, и дочь Сильвия. Тирр стал открыто выказывать Латину неповиновение, называя его трусом, который продал свое царство и свою дочь какому-то заморскому искателю приключений. «Почему бы тебе, Латин, не поднять людей и не изгнать этих захватчиков с нашей земли? – кричал он. – Посмотрите, люди добрые, что делает наш царь! Отдает наш скот этим грабителям!» Но Латин на эти оскорбления не отвечал, позволяя Тирру кричать сколько угодно. Мало того, он оставил Тирра на прежнем посту хранителя царских стад, ни разу не наказал его и ни разу даже не упрекнул. Многих это чрезвычайно возмущало, например Дранка, который все твердил, что царь ставит под угрозу собственное достоинство и власть, разрешая вести столь предательские речи, но Латин и на слова Дранка обращал не больше внимания, чем на вопли Тирра. А поскольку громкие речи скотовода не встречали почти никакого отклика, люди постепенно перестали обращать на них внимание, а самого Тирра воспринимали в лучшем случае как озлобленного старика, упивающегося своим неутолимым горем. Что же касается Дранка, то Эней доверял ему столь же мало, как и я; однако и он, и Латин позволяли Дранку выступать со своими бесконечными предостережениями, поскольку их все равно почти никто не слушал.