Лавка
Шрифт:
Пауле Нагоркан не хорош собой, лицо у него изборождено морщинами, взгляд колючий. Этим своим взглядом он вонзается в Бубнерку и говорит:
— В Ораниенбурге ее попечением основан приют для двенадцати мальчиков и двенадцати девочек, в тысяча шестьсот шестьдесят седьмом году она умерла, будучи тридцати девяти лет от роду.Тебе, поди, невдомек, о ком я говорю.
Бубнерка равнодушно обводит взглядом трехгранные рюмки для тминной, что стоят у нее в буфете.
— Вот и видать, что тебе невдомек, — говорит Пауле. — Тогда, стал быть, слушай: Курфюрст второй раз сочетался
— Прям жуть берет, как ты все знаешь! — Бубнерка делает вид, будто удивлена.
— Я еще поболе знаю, — говорит Пауле. — Первоцвет зацветает очень рано, поскольку его разветвленный, снабженный множеством боковых побегов корень запасся питательными веществами с прошлого года…
Среди нас, босдомских мальчишек, существует служба информации. Наша служба не имеет никакого отношения ни к почте, ни к пожарной охране. Просто, если происходит нечто из ряда вон выходящее, мы стремглав — так что пыль из штанов сыплется — бросаемся со всех ног извещать друг дружку: «Цыганы стали табором на школьном лугу», — сообщаем мы, либо: «Кукольники приехали!», либо: «Новый котел для шахты уже возля Толстой Липы, десять лошадей его тянут».
В тот день, о котором пойдет речь, новость была такая: Пауле Нагоркан пьяный лежит в канаве возле памятника и счуваетнарод («счувать» у нас значит «ругать, бранить»). Быстрей, чем воробьи на свежий навоз, мы слетаемся к памятнику павшим воинам. В данный момент Пауле Нагоркан счуваетстарого Дорна. Старый Дорн — бессарабский немец и работает в имении погонщиком волов. Зимой и летом Дорн неизменно ходит в черной барашковой шапке. Шапка заменяет нам календарь: по завитушкам шерсти можно определить, какое сейчас время года. Весной завитушки обсыпаны пыльцой, летом утыканы колосками, осенью унизаны сверкающими бусинками влаги от густого тумана, ну а уж зимой — вы, верно, и сами догадаетесь, чем она усыпана зимой.
Никто никогда не видел, чтобы старый Дорн писал кому-нибудь письмо либо читал газету, для него открытую книгу заменяли поля: жаворонки сидят на яйцах, говорится, к примеру, в книге полей, и старый Дорн пашет с особливой осторожностью, чтобы не задеть гнезда. Мышей нынче будет прорва, читает старый Дорн в своей книге и опять оказывается прав. Горняки, которые узнают о мышиной напасти лишь из рубрики О разномв газете Шпрембергский вестник,когда это предсказание уже стало свершившимся фактом, прямо диву даются: откуда же старый Дорн про это узнал, коли он даже газетов не читает?
Пауле Нагоркан полусидит-полулежит в канаве возле памятника, а рюкзак с шахтерской лампочкой подложил себе под голову. Он, собственно, хотел отдохнуть, хотел малость поспать, но мимо то и дело проходит кто-нибудь, кого он должен поучать. В данную минуту он поучает старого Дорна: Перед Каспийским морем раскинулась бесплодная соленая степь, по которой кочуют небольшие орды киргизов и калмыков…
—
— Не перебивай, — требует Пауль. — Дальше там вот что сказано: Кроме того, в степях Южной России обосновалось до четырехсот тысяч немецких колонистов.А ты почему там не остамшись?
Старый Дорн уходит, покачав головой, потому что появляемся мы и отвлекаем на себя внимание Нагоркана.
— А когда была битва народов под Лейпцигом?
Мы в недоумении.
— Ага, небось не знаете, — говорит Пауле. — А промежду прочим, Наполеон счел себя вынужденным оставить Дрезден и собрать свои войска на равнине вокруг Лейпцига для решающего сражения. Шестнадцатого октября началась битва под селением Вахау…
Пауле стыдит нас за то, что мы этого не знали, и огорошивает новым вопросом:
— А вы знаете, что такое вода?
Мы смеемся. «Вода — она мокрая, — наперебой кричим мы, — она в колодце, она в пруду, дождь — это тоже вода».
— Юрунда все, — говорит Пауле.
— Вода — это жидкость, — сообщаю я, гордый тем, что употребил такой ученый оборот, но Пауле и мой ответ не устраивает. Пауле признает только то определение, которое стоит в учебнике, причем слово в слово, как сам выучил.
Впоследствии я не раз натыкался на подобных поучателей, которые не смели отступить ни на шаг от заученного текста, а всего постыдней было для меня то обстоятельство, что, будучи уже вполне зрелым человеком и обучаясь в школах для взрослых, я позволял наставлять себя по многим вопросам именно таким манером. Прямо позор!
— Вода представлена в природе во всех трех видах существования, тело животного состоит из воды примерно на семь десятых, растения — порой на девять десятых и даже более того… — поучает нас Пауле, после чего переходит к вопросам о кайзере Вильгельме II: — Первостепенной заботой кайзера было сохранение мира…А вы знаете, как он его сохранил?
Мы только таращимся в ответ.
— Стал быть, и этого не знаете: Кто хочет мира, пусть готовится к войне — вот он чего сказал, Вильгельм-то.
— Так войной у него все и кончилось, — говорит Витлингов Герман.
Это дерзкое замечание раздражает Пауле. Он садится и продолжает сварливым голосом:
— Он как отец входит во все дела страны, всюду, где есть нужда, он стремится ее смягчить, он хочет собственными глазами наблюдать жизнь в различных провинциях своей страны и потому нередко совершает путешествия…
— А теперича так и вовсе смылся, — говорит Витлингов Герман.
Для Пауля это чересчур. Этого в учебнике не было. Он вскакивает на ноги, он хочет нам всыпать.
— Проклятые сорванцы! — кричит он. — Надсмехаетесь над старым человеком! Вот я ужо все скажу учителю.
На другой день в школе мы пытаемся обезопасить себя.
— Дядя Нагоркан был пьяный-препьяный! — говорит Густав Заступайт.
Его первым кладут поперек скамьи, за ним следуем мы, остальные, нам всем приходится повисеть на дыбе.Румпош объясняет, что мужчине необходимо время от времени пропустить рюмочку и что это отнюдь не отменяет четвертую заповедь: Почитай отца твоего и мать твою…