Льдинка
Шрифт:
– Большой, – не стал спорить тот, наливая себе чай. – Но я оставил записку на станции и указал, что с нами приключилось.
Дильс посмотрел на Тух-Туха и сказал, разведя руками:
– Ты уж извини, но тогда я про клад ничего не знал и в записке упомянул тебя. Я не мог поступить иначе.
– Дильс, – мягким голосом позвал его Тух-Тух.
Костя нетерпеливо заерзал.
– Может, если делать нечего, начнем делить то, что мы уже перенесли сюда? – спросил он, и было неясно, шутит он или говорит на полном серьезе.
Антон хмыкнул.
– Дильс, –
– Погоди, я не закончил. В крайнем случае, можно, конечно, вернуться на чилийскую станцию, но опять же, это пятнадцать километров, даже больше. Возможно, там уже люди. Чего ты хотел сказать, Тух-Тух?
И тут норвежец выдал такое, от чего все на мгновение потеряли дар речи:
– Никакой записки на станции нет, Дильс. Извини, но так получилось.
– То есть как это? – хрипло переспросил Дильс.
Тух-Тух миролюбиво поднял вверх ладони, словно давая понять, что сдается:
– Я не мог рисковать, чтобы за вами еще потянулся хер знает какой хвост, поэтому незаметно взял ее. А потом порвал и выбросил.
Невероятно, но в его голосе проскальзывали нотки сожаления! При этом он поспешил добавить:
– Поверьте: мне очень жаль, но у меня не было иного выхода. Я не позволю допускать к Белому Савану посторонних. Хватит и вас.
Дильс чуть не задохнулся от негодования.
– Тварь, – тихо произнесла Злата и отвернулась. Костя сидел и хлопал глазами, как глупая кукла с испорченным механизмом, Аммонит недвусмысленно поглядывал на свои крупные кулаки, на скулах заиграли желваки. Дильс неторопливо встал на ноги. Внешне он был спокоен, но все видели, что внутри у него все клокочет от ярости и какого труда ему стоило держать себя в руках.
– В конце концов, ваши люди с Большой земли тоже не дураки. Единственная станция, кроме вашей зимовки, – чилийская, и они наверняка после…
Закончить Тух-Тух не успел, потому что Дильс уже летел на него. Тух-Тух даже не пробовал защищаться, он просто стоял с преисполненным фальшивой скорби лицом, как всегда скрестив на груди свои огромные руки. Первый удар Дильса пришелся ему в губы, второй в бровь. Потекла кровь, неестественно заблестевшая в свете фонарей. Дильс продолжал молотить Тух-Туха, но тот лишь слегка уклонялся, не пытаясь перехватить его руку, не говоря уж о том, чтобы дать ему сдачи.
Наконец Тима, первым опомнившись, бросился отдирать Дильса от норвежца, спустя секунду ему пришел на помощь Артур. К тому времени под правым глазом Тух-Туха набухала ссадина, из брови и губы сочилась кровь, стекая в бороду. Но его лицо оставалось умиротворенным. Будто Дильс лупил не мошенника, а служителя церкви, который после первой оплеухи услужливо подставляет вторую щеку, бормоча о необходимости смирения.
– Как вы могли? – спросила Яна, в глазах ее стояли слезы, и Тима даже не сразу сообразил, к кому она обращалась. – Как?! Вы же все знали?
– Я не солгал насчет самолета, – твердо сказал Тух-Тух, когда все-таки оттащили от него брыкающегося Дильса. Из-за разбитых губ фраза прозвучала так, как будто он пытался торопливо прожевать
– Да?! – крикнул в бессильной злобе Дильс. Он дернул руками, освобождаясь от объятий Артура и Тимы. – Сколько раз ты уже врал нам, недоносок?
– Как печально это слышать, – Тух-Тух изобразил на окровавленном лице кривую улыбку. – Люди, которых ты сделал богачами, называют тебя недоноском.
– Если бы не эти люди, ты бы дохлым валялся в сугробе, – внес свою лепту Антон.
– В таком случае, зачем вы поперлись к чилийцам? – удивленно спросил Тух-Тух. Он убрал с груди руки и стал вытирать лицо. – Сидели бы и ждали свой вертолет-пердолет… авось дождались бы… через месяц-другой. Если бы повезло, остались бы живы. Но с голой жопой, и до конца своих дней жили бы на свои гребаные гроши. Зато теперь вы можете купаться в роскоши. Ждите. Больше я вам ничего сказать не могу. Осталось и так немного.
– Ясно, – угрюмо сказал Дильс. – Самое паршивое, что ничего другого нам не остается. Ладно, но эта выходка будет стоить тебе дополнительных расходов.
На окровавленных губах Тух-Туха заиграла снисходительная улыбка.
Он собирался еще что-то добавить, но тут с места вскочила Злата. У нее был такой вид, что даже Дильс немного струхнул. Она выглядела как женщина, на глазах которой подвергают пыткам любимую семью.
– Вы… все слепы! Как вы можете верить этому сумасшедшему?! – задыхаясь, воскликнула она. – Он завел всех нас в волчью яму… Всех нас, а я предупреждала! Я…
– Злата, сядь! – рявкнул Дильс, даже не взглянув на жену.
– Нет уж, позволь, я договорю! Вы сами себе раскапываете могилу и пытаетесь улыбаться при этом! «Ах, мы нашли клад! Ерунда, что мы затерялись во льдах, авось кто-нибудь прилетит и найдет нас. Зато мы в окружении бриллиантов, пусть и подохнем среди них…» Неужели вы не понимаете, что мы в беде?! А золото, которое вы нашли, оно отравлено! Никогда сокровища не приносили людям ничего, кроме крови и несчастья!!
– Уйди, – жестко бросил Дильс. Злата с испепеляющей ненавистью смотрела на бесстрастно развалившегося Тух-Туха. Она стояла, непроизвольно сжимая и разжимая свои маленькие кулачки, едва скрывая изумление: аура над головой норвежца была бледно-серой, как скисшее молоко, а нить стала намного короче. Но она увидела и другое. Тух-Тух не лгал. Он правда ждал помощи, и оставалось только надеяться, что оставшееся время пролетит без приключений.
«Да, самолет-то, может, и прилетит, – сказала она про себя. – Вот только где гарантия, что мы улетим на нем?» Память услужливо подкинула одну из фраз норвежца, от которой так и веяло неприкрытой угрозой:
«… За мной прилетят четверо ребят, типа тех, которых вы видели в чилийской зимовке, все вооружены…»
Но это было пылью по сравнению с той гадостью, взгромоздившейся утром на ее грудь, и сердце женщины обдало холодом. А вдруг эта тварь опять приползет утром?
Видя, что норвежец принялся раскладывать спальник снаружи, Дильс спросил: