Лед и пламя
Шрифт:
— Может, у него ужасный запор?
— Нет, послушай!.. Кто-то его здорово колотит. Слышишь, он страшно испуган!
— Вот ужас, — сказала помощница и спустила с кровати свои жилистые ноги. — Что же тут происходит?
Они возились, надевая на сорочки верхнюю одежду, затем притащились на кухню.
Теперь в доме было тихо. Минуту они постояли, держа перед собою свечу, не зная, что предпринять.
— Где горничная? — прошептала повариха.
— Кари? Гуляет с парнем из хутора, так я полагаю.
Они вздрогнули, так как из дома послышался звук приближавшихся тяжелых шагов. Дверь на кухню распахнулась.
— Есть ли здесь кто-нибудь? — произнес незнакомый мужественный голос, еще дрожавший от гнева. — А, отлично! Не присмотрите ли немного этой ночью за ребенком? Фрекен Белинда не придет домой, а господин Абрахамсен… чувствует недомогание.
Затем он захлопнул дверь и ушел. Женщины долго смотрели друг на дружку.
— Сумасшедший из Гростенсхольма, — прошептала кухарка, вытаращив глаза. — Как бишь его зовут?
— Вильяр Линд из рода Людей Льда. Ну, теперь ждать грозы.
Когда Белинда услышала конский топот, она поднялась и встала у обочины. Она пыталась стереть с лица все следы слез, но это было не так легко. Она расчесала пальцами волосы. Глупый узел на затылке, сделанный Гербертом, она распустила уже на лестнице в Элистранде, испытывая отвращение к этой прическе.
Вильяр остановился перед нею.
— Ну, как дела?
— Лучше, — сказала она. — Теперь я спокойна.
— Хорошо. Я позаботился о том, чтобы никто тебя больше не мучил. Давай, садись впереди меня. Нам нужно сразу трогаться, я опаздываю.
Она влезла на спину лошади и нашла устойчивое положение. Когда он обнял ее, по ее телу прошла дрожь, но это было совсем не так, как с господином Абрахамсеном. Это ощущение было гораздо приятнее.
Какое-то время они ехали молча. Мимо церкви, миновали Гростенсхольмский приход. Белинда не достаточно ориентировалась, чтобы понять, куда они направлялись. Она заметила, что он был очень взбудоражен и что ему было трудно успокоиться. Белинда сказала:
— Ты мой друг, не так ли?
— Да, разумеется.
— Могу ли я говорить с тобой откровенно?
— Это называется дружбой.
— Да. — Она немного помолчала. Правильно формулировать мысли никогда не было сильной стороной Белинды. — Я была очень глупой, — призналась она.
— Каким образом?
— Нет, это так трудно объяснять. Ты понимаешь, я ничего не знала.
— О чем же?
— Я имею в виду, никто никогда мне ничего не объяснял. Они говорили, что я глупа, чтобы понять. И моя мать рассердилась, когда я спросила, откуда у Сигне появился ребенок. Я была страшно глупой.
— А теперь ты это знаешь?
— Нет. Но я могу догадываться.
Это было выражено довольно неопределенно. Вильяр почувствовал бесконечное сострадание к этой заброшенной девушке, с которой никто не считался.
— Я бы сказал, что это связано с любовью, — ответил он осторожно. — Желание… Его, пожалуй, может иметь любой, а если им злоупотребляют, то оно только презренно. Как у Абрахамсена. Он вел себя по отношению к тебе ужасно скверно. Непростительно!
Она подумала.
— Да. Это было прекрасно, то, что ты сказал о любви. Я тоже думаю, что это так.
Следить за ее расплывчатыми мыслями было нелегко. Но Вильяру казалось, что он понимал. И что она схватывала то, что он имел в виду.
— Куда мы направляемся? — робко спросила она.
— Я хочу доказать, что могу положиться на тебя, Белинда. Сегодня вечером ты будешь на одном из наших тайных собраний.
— С «другими»? Он улыбнулся.
— Именно. С другими.
Она глубоко вздохнула с чувством благоговения.
— Тебе не нужно будет раскаиваться, что ты положился на меня, Вильяр, — сказала она с детской непосредственностью. Затем еще крепче уцепилась за лошадь, потому что сидеть ей было страшно неудобно.
7
Они ехали далеко. Белинда понятия не имела, куда. Внезапно они очутились в каком-то месте, которое можно было назвать городом.
— Это не Кристиания, — сказала она удивленно.
— Это Драммен. Вернее, Стромсе.
— Вот как, — произнесла Белинда. Она ничего не поняла. Вильяр остановил коня у одного из домов и помог ей сойти. Ее так растрясло, что она шаталась. Она чувствовала также, что ее лицо посинело от холода. И именно тогда, когда она хотела выглядеть как можно лучше.
— Сейчас мы сюда войдем, — тихо сказал он. — Ты встретишь кое-кого из моих друзей. Но ты должна все время молчать, так лучше.
— Хорошо, — кивнул она. — Но скажи мне… Ты же не сделаешь того, что многие другие?
— Чего же?
— Не эмигрируешь? В Америку? Он остановился.
— Почему ты так думаешь?
— Многие сперва становились скрытными, а затем вдруг должны были уехать, билет и все остальное было готово. Ты тоже так собираешься?
В ее голосе ему послышалось беспокойство.
— Нет, решительно нет. Должен признаться, что я думал о этом. В основном, в юности, прежде чем стал взрослым. Хотел быть подальше от призрака в Гростенсхольме. Но я осознал, что мой дом здесь. Нельзя убежать от ответственности. А я несу ответственность как за Гростенсхольм, так и за Линде-аллее. Я не могу так огорчать моих близких. Я же единственный наследник.