Лёд
Шрифт:
— Ты что, чувствовал боль Тиндала?!
— Наверное… Сам не знаю, как так вышло? Я только хотел усыпить его, заставить забыть о ране… это все осанвэ, — сказал Ниэллин чуть тверже. — Ничего. Все уже прошло. Я-то помнил, что на самом деле цел.
Он глубоко вздохнул и потер грудь. Наверное, будь он опытным целителем, такого бы не случилось… Но он сумел помочь моему брату. Мы перевязали Тиндала чистым полотном, укрыли вторым плащом — он так и не проснулся.
— Пусть отлежится, — сказал Ниэллин. — Торопиться теперь некуда.
И правда, торопиться было некуда. Даже захоти
Мало кто взял с собой палатки или шатры — мы не рассчитывали на долгий пеший поход. Те, что были, заняли матери с детьми. Раньше нам, конечно же, дали бы кров жители Альквалондэ… Но теперь об этом не могло быть и речи.
Алассарэ пошел на край поляны и крикнул оттуда, подзывая Ниэллина: он нашел нависающую скалу, под которой можно было поставить шалаш. Арквенэн сидела рядом с Тиндалом, не сводя глаз с его бледного лица, и не замечала непогоды. Только сейчас она напугалась по-настоящему.
Я подобрала с земли окровавленную рубаху. Ее следовало выстирать и зачинить. Хорошо, что Ниэллин догадался не рвать ее на куски. Неизвестно, когда бы удалось раздобыть новую…
Мысли эти были неуместны. Но они, словно щитом, ограждали мой разум от настоящего понимания, настоящего ужаса и горя, усыпляли его, как Ниэллин усыпил Тиндала.
Сгибаясь под порывами ветра, я снова спустилась к реке. Под высоким берегом было чуть тише. Я опять присела над быстрым потоком и опять замутила его кровью. Я полоскала и терла рубаху так тщательно, как будто от этого зависела моя жизнь. Руки у меня заледенели, капли дождя падали на спину и шлепали по воде, а я все никак не могла оторваться от своего дела. Я не думала ни о чем и слушала только шум бури… пока сквозь него не прорвался отчаянный вопль:
— Т-и-и-н-вэ-э-э!!! Тинвиэ-э-э-ль!!!
Я откликнулась. С берега сбежал Ниэллин с фонарем в руке. Вид у него был такой, что я вскочила:
— Что с Тиндалом?!
— Ничего… Но… я волновался. Ты куда-то пропала и не отвечаешь… Тинвэ, больше не пугай меня так, ладно?
Лицо его постепенно обрело обычное спокойное выражение. Поставив фонарь на землю, он забрал у меня из рук рубаху, выжал ее и сказал:
— Пойдем. Не надо мокнуть, обсушиться-то будет негде.
Я стояла не шевелясь. Он заглянул мне в глаза и, взяв меня за руку, ласково повторил:
— Пойдем, Тинвиэль. Пожалуйста.
От его взгляда и голоса во мне словно обрушилась стена — и слезы хлынули неудержимо. Разрыдавшись, я уткнулась лицом в его куртку, а он осторожно приобнял меня, пытаясь прикрыть от ветра и дождя.
— Ни… Ни… эллин… По…чему так… вышло?.. Мы… мы ведь… не хотели… плохого…
— Не знаю, Тинвэ. Не знаю… Твоей вины в этом точно нет. Не плачь — довольно нам воды с неба.
Ливень усилился. Тугие струи хлестали нас, с волос у меня текло, платье промокло насквозь. Мне было все равно, но Ниэллин
Я заставила себя оторваться от него. Он помог мне влезть на скользкий речной откос. Отворачиваясь от дождя, мы добрели до шалаша из прислоненных к скале жердей и веток, на которые были накинуты наши плащи. Места внутри хватило, чтобы уложить Тиндала; остальные уселись под скальной стенкой, тесно прижавшись друг к другу.
В мокрой одежде меня поначалу колотила дрожь, но, стиснутая между Арквенэн и Ниэллином, я постепенно согрелась и даже задремала.
Рев и грохот бури все не стихал. Мне чудилось, что мы уже на корабле, что огромные волны швыряют его, вздымают к небу и обрушивают в пучину... Вот-вот алчная бездна поглотит нас… Мне виделись Оссэ и Уинен — Хозяева Морей, — могучие, разъяренные, охваченные неукротимым гневом. Это они раздувают ураган, насылают грозу, вздымают морские валы — хотят отомстить нам, осквернившим их воды кровью сородичей…
Я вздрагивала, просыпалась — и понимала, что мы все еще на земной тверди, в шалаше среди сосен, вдали от свирепых волн. Выл ветер, с треском ломались ветки. По скале над нами и по хлипкой стенке шалаша молотил дождь. Сверху капало, Ниэллин, сквозь зубы поминая Моргота, одной рукой поправлял плащи... И я снова погружалась в зыбкий полусон у него на плече.
Когда я совсем очнулась, то обнаружила, что лежу на отсыревшем походном одеяле рядом с Тиндалом, что он наконец пришел в себя, а буря прекратилась. Снаружи доносились голоса. Потрескивал костер, и пахло дымом.
— Ты как? — спросила я брата. — Болит?
— Не сильно… Только ноги не держат, а бока отлежал. И есть страшно хочется. Может, найдешь что-нибудь, а, сестричка?
Выглядел он куда живее, это было заметно даже в густой полутьме шалаша. Конечно, ему надо принести поесть — хотя бы лембас.
Я вылезла наружу и огляделась.
Небо очистилось от туч, звезды снова сияли ярко и безмятежно. Их лучи ясно освещали принесенное бурей разорение: поваленные деревья, обломанные ветки, хвою и шишки на земле, сбитые потоками воды в неопрятные кочки. И моих сородичей — промокших, озябших, растрепанных и растерянных. Многие собрались вокруг большого костра посреди поляны. Между деревьями виднелись еще костры, возле них тоже толпился народ…
Мы приходили в себя после нежданной, ужасной бури.
Да. Надо согреться и обсушиться, приготовить пищу и перевязать раненых. Надо решить, что делать теперь — когда не только наш мир, но и мы сами изменились безвозвратно.
5. После бури
Хлопоты заняли изрядно времени: мы оказались не готовы к настоящему походу, к лишениям и жизни под открытым небом. Звезды на небе заметно сдвинулись, пока наши мужчины сделали очаг со слегой, собрали у кого какие нашлись котелки и припасы. Из дробленого зерна с овощами мы сварили похлебку для детей и раненых. Остальные довольствовались кашицей из размокших лембасов — далеко не все уберегли свои сумки и мешки от дождя. Сухие дорожные хлебцы решили приберечь на будущее: мало ли, что ждет нас впереди…