Лед
Шрифт:
— Можно я дам тебе совет? — сказал вдруг Тарье.
Сервас весь подобрался, готовясь отразить атаку, но тон Тарье резко изменился. В нем не осталось ни враждебности, ни презрения, ни сарказма.
— Я слушаю.
— Сторожа, — произнес старик. — Чем терять время с нами, поговори лучше со сторожами. Тряхни их маленько.
— Почему? — Сервас впился в него глазами.
— Ведь ты у нас сыщик, — пожал плечами Тарье, направляясь к двери.
Сервас прошел по коридору, миновал двери и попал из возбужденной атмосферы допроса в ледяное спокойствие холла.
— Ну как? — спросила Циглер.
— Скорее всего, эти ребята ни при чем, но мне нужна дополнительная информация о двоих из них. Первый Маруссе, повар. Второго зовут Тарье. Еще о некоем Шаабе, который два года назад сломал руку наверху.
— А зачем информация о первых двоих?
— Так, простое уточнение. — Он вспомнил взгляд Маруссе. — Еще надо связаться с отделом по борьбе с наркотиками и пробить у них по базе этого повара.
Капитан Циглер внимательно на него посмотрела, но ничего не сказала.
— А где местная следственная группа? — спросил Сервас.
— Они опрашивают жителей деревень, расположенных вдоль шоссе, ведущего на электростанцию. Не видел ли кто машину сегодня ночью. Но пока нет никаких данных.
— Что еще?
— Граффити на наружных стенах станции. Если здесь имеются свои художники, может, они что-нибудь видели или слышали. Спектакль с такой мизансценой требует подготовки и хорошей привязки к местности. Это опять приводит нас к сторожам. Вдруг они знают, кто делал рисунки, и почему ничего не слышали?
Сервас подумал о словах Тарье. Тут к ним подошел Майяр, который что-то записывал в маленький блокнот.
— А Институт Варнье? — поинтересовался Сервас. — С одной стороны, мы имеем деяние, несомненно совершенное психом, с другой — у нас под боком, в нескольких километрах отсюда, содержатся психически больные преступники. Даже если директор и утверждает, что никто из пациентов не покидал территории, все равно надо проверить версию до конца. — Он посмотрел на Циглер, потом на Майяра. — У вас в картотеке есть какой-нибудь психиатр?
Те обменялись взглядами, потом Циглер сказала:
— На днях должен прибыть психокриминолог.
Сервас еле заметно нахмурил брови. Психокриминолог ради лошади… Он знал, что жандармерия в этом деле всегда опережала полицию, впрочем, как и в других. Но на этот раз они что-то уж слишком далеко зашли в своем рвении. Даже жандармерия никогда так быстро не задействовала своих экспертов.
У Эрика Ломбара действительно были длинные руки…
— Вам повезло, что мы здесь, — с насмешкой заметила Циглер. — А то пришлось бы вызывать независимого эксперта.
Он никак не отреагировал, потому что знал, на что она намекает. Полицейские допустили ошибку, не сформировав собственный экспертный отдел, и теперь часто должны были вызывать спецов со стороны.
— Но в конце концов, это же только лошадь, — пробормотал он уже без прежней убедительности и взглянул на Ирен Циглер.
Она больше не улыбалась, наоборот, на ее лице застыли тревога и напряжение. Ирен бросила на него вопросительный взгляд. Сервас отметил про себя, что эта история уже не кажется ей такой незначительной,
5
— Вы читали «Машину времени»?
Они шли по пустынному коридору. Их шаги гулко раздавались в тишине, от них у Дианы звенело в ушах, как и от болтовни психиатра.
— Нет, — ответила она.
— Социалиста Герберта Уэллса весьма занимали проблемы технологического прогресса, социальной справедливости и классовой борьбы. В «Острове доктора Моро» он рисует мир, возникший в результате генетических манипуляций, а в «Человеке-невидимке» — как плод научного безумия. В «Машине времени» рассказчик перемещается в будущее и обнаруживает, что Англия стала неким земным раем, где живет миролюбивый и беззаботный народ, элои. — Не сводя с Дианы глаз, он вставил магнитную карту в очередной ящичек. — Элои происходят из привилегированных слоев буржуазного общества. Тысячелетия полнейшего комфорта, в котором они пребывали, настолько ослабили их интеллект, что он не превышал уровня пятилетнего ребенка. Столетиями они ничего не делали, и теперь очень быстро устают. Элои очаровательны, прелестны и веселы, но чудовищно равнодушны. Когда один из них тонет на глазах у остальных, никто даже не пытается ему помочь.
Диана слушала его вполуха, пытаясь уловить хоть какие-то признаки жизни вокруг себя и сориентироваться в лабиринте коридоров.
— А когда наступает ночь, рассказчику открывается еще одна реальность, куда более ужасная. Элои не одни, под землей живет другой народ, отвратительный и опасный, морлоки. Они потомки пролетариев. В результате корыстолюбия своих лидеров эти существа постепенно проникли в высшие классы и образовали собственную расу, живущую в подземных галереях и колодцах. Насколько элои миловидны, настолько морлоки безобразны. Они уже совсем отвыкли от дневного света и выходят из своих обиталищ только по ночам. Вот почему, когда садится солнце, элои спешат укрыться в развалинах своих дворцов. Чтобы выжить, морлоки стали каннибалами…
Диану ужасно раздражала болтовня психиатра. Куда он клонит? Очевидно, Ксавье просто получает удовольствие, слушая собственный голос.
— Весьма точное описание нашего современного общества, не правда ли, мадемуазель Берг? С одной стороны элои, интеллект и воля которых деградировали в результате сытой и безопасной жизни, а эгоизм разросся. С другой — хищники, преподающие им старинный урок страха. Мы с вами, мадемуазель Берг, из элоев, а наши пациенты — из морлоков.
— А не слишком ли примитивно?
Он пропустил замечание мимо ушей и спросил:
— А знаете, в чем мораль этой истории? Она, конечно же, есть. Уэллс считал, что деградация интеллигенции — естественное следствие отсутствия опасности. Животное, находящееся в идеальной гармонии с окружающей средой, есть всего лишь механизм. Природа апеллирует к интеллекту только тогда, когда недостаточно инстинкта и опыта. Разум развивается в условиях перемен и опасности. — Ксавье широко улыбнулся и посмотрел на Диану долгим взглядом.
— Что касается персонала, то мы пока никого не встретили, — сказала она. — Здесь все автоматизировано?