Лед
Шрифт:
Ксавье указал на вторую дверь.
— Доктор Хайме Эстебан прибыл к нам из Испании. За два лета, проведенных в национальных парках Ордеса-и-Монте Пердидо и Агуэстортес, он убил две супружеские пары, а до этого считался у себя в городе уважаемым человеком, был муниципальным советником. Женат не был, но весьма почтительно относился к дамам, приходившим к нему на прием, для всех у него находилось доброе слово. — Ксавье подошел к иллюминатору, потом отодвинулся и пригласил всех заглянуть внутрь. — Никто так и не понял, почему он это совершил. Хайме охотился на путешественников в уединенных местах. В основном это были молодые пары. Сначала он разбивал головы парням камнем или палкой, а потом насиловал и душил девушек и сбрасывал их в овраг. Ах да, еще Эстебан пил их кровь.
Сервас подошел к иллюминатору и увидел сидящего на кровати худощавого человека с намазанными бриллиантином волосами и аккуратно подстриженной бородкой. На нем был белый комбинезон с короткими рукавами. Над кроватью работал телевизор.
— А здесь находится наш самый знаменитый пациент, — объявил Ксавье тоном коллекционера, демонстрирующего очень ценный экспонат, набрал код доступа на клавиатуре охранного устройства возле двери, вошел в палату и сказал: — Здравствуйте, Юлиан.
Никакого ответа. Сервас шагнул следом за ним.
Его удивили размеры палаты. Она производила впечатление гораздо более просторной, чем те, куда он только что заглядывал. Стены были такие же белые, в глубине комнаты стояла кровать, у стены маленький стол с двумя стульями, слева две двери, наверное, встроенный стенной шкаф и душ. Единственное окно выходило точно на макушку большой пихты, засыпанной снегом, и на горы.
Не меньше, чем размеры комнаты, Серваса удивил аскетизм убранства. Интересно, это выбор пациента или предписание из Швейцарии? Судя по досье, Гиртман был человеком любознательным, умным, социально адаптированным. Он вел жизнь свободного человека, хоть и тайного убийцы, очень ценил книги и прочие плоды человеческой культуры. Здесь же у него ничего этого не было. Исключение составлял CD-проигрыватель скверного качества, стоявший на столе. В отличие от других палат мебель в его комнате не была ни привинчена к полу, ни обшита мягким пластиком. Значит, Гиртман не представлял опасности ни для себя, ни для окружающих.
Вслушавшись в льющуюся из проигрывателя музыку, Сервас вздрогнул: Густав Малер, Четвертая симфония…
Гиртман сидел, опустив глаза, и читал какой-то журнал. Майор слегка наклонился. Он заметил, что по сравнению с фотографией в досье швейцарец похудел. Его кожа, и без того молочно-белая, стала совсем прозрачной и резко контрастировала с темными густыми, коротко остриженными волосами, в которых начала появляться седина. Он не побрился, и на подбородке пробилась черная щетина. Однако вокруг него сохранялась та аура хорошего воспитания и прекрасных манер, которая чувствовалась бы, даже будь он клошаром где-нибудь под мостом в Париже. Его строгое лицо со слегка нахмуренными бровями, наверное, производило неизгладимое впечатление на судебной трибуне. Одет он был в комбинезон с открытым воротом и белую футболку, которая от множества стирок отливала серым.
По сравнению с фото преступник выглядел постаревшим.
— Позвольте представить вам майора Серваса, судебного следователя Конфьяна, капитана Циглер и профессора Проппа, — сказал Ксавье.
Гиртман сидел напротив окна, глаза его блеснули, когда он поднял голову и посмотрел на Серваса. Странно, но в зрачках убийцы ничего не отражалось, они горели каким-то своим, внутренним огнем. Это продолжалось не более секунды. Потом все исчезло, и швейцарец снова превратился в вежливо улыбающегося прокурора Женевы, горожанина до мозга костей.
Он встал, отодвинул стул и склонил свое крупное тело. Гиртман оказался гораздо выше, чем можно было предположить, глядя на фото. Около метра восьмидесяти пяти, прикинул Сервас.
— Добрый день, — произнес Юлиан, глаза которого снова устремились на Серваса.
Несколько мгновений оба молча изучали друг друга, а потом Гиртман сделал нечто неожиданное. Он быстро выбросил руку в сторону Серваса. Тот еле удержался, чтобы не вздрогнуть и не отпрянуть. Швейцарец взял его ладонь в свою и крепко стиснул. Дрожь все-таки прошла по телу Серваса.
— Малер, — произнес сыщик просто так, для приличия.
Гиртман поднял на него удивленные глаза и спросил:
— Вы любите Малера?
— Да. Четвертая, первая часть…
— Bed"achtig. Nicht eilen. Recht gem"achlich.
— Свободно. Не спеша. Очень радостно, — перевел Сервас.
— Адорно [30] говорил, что эта часть — как будто начало волшебной сказки: «Однажды…» — Вид у Гиртмана был удивленный, но довольный.
Сервас притих, вслушиваясь в звучание струнных, а швейцарец продолжал:
30
Теодор Адорно — философ, теоретик искусства, оказавший глубокое влияние на многих крупных художников, в частности на Малера и Томаса Манна.
— Малер писал это в крайне тяжелых обстоятельствах. Вы знаете?
Еще как знаю!
— Да, — отозвался Сервас.
— Он был на отдыхе. Отпуск вышел кошмарный, погода ужасная…
— Ему без конца мешали фанфары муниципальной гвардии.
— Символично, а? — Гиртман улыбнулся. — Гению музыки не дают покоя фанфары муниципальной гвардии.
Голос приятный, глубокий, прекрасно поставленный, характерный для артиста и оратора. В лице есть нечто женское, прежде всего очертания большого рта с тонкими губами и глаза. Нос мясистый, лоб высокий.
— Как вам уже ясно, через окно может уйти только супермен, — сказал Ксавье, подходя к стеклу. — От него до земли около четырнадцати метров. К тому же оно забрано бронированной решеткой.
— Кто знает код на цифровом замке? — спросила Циглер.
— Я, Элизабет Ферней и двое охранников сектора А.
— У него бывает много посетителей?
— Юлиан!.. — Ксавье обернулся к швейцарцу.
— Да?
— У вас бывает много посетителей?
Тот улыбнулся и ответил:
— Вы, доктор, мадемуазель Ферней, М. Монд, парикмахер, священник, терапевты, доктор Лепаж…
— Это наш главный врач, — пояснил Ксавье.
— Случалось ли ему покидать палату?
— Он выходит отсюда раз в полгода, лечить зубы. Мы вызываем дантиста из Сен-Мартена, а все необходимые материалы у нас есть здесь.
— А куда ведут эти две двери?
Ксавье их распахнул. За одной оказался стенной шкаф с несколькими стопками нижнего белья и белыми комбинезонами на смену, за другой — маленькая душевая без окон.
Сервас украдкой наблюдал за Гиртманом. Швейцарец обладал неоспоримой харизмой, но никогда еще следователю не приходилось видеть человека, который так мало походил бы на серийного убийцу. Гиртман выглядел точно так же, как и на свободе: неприступный прокурор, прекрасно воспитанный человек и несомненный жуир. Это чувствовалось в рисунке рта и в подбородке. Только в немигающем взгляде блестящих хитрецой черных глаз из-под складчатых век было что-то странное. В них сквозило упрямое «а я все равно буду!». Сервас видел такие глаза у других преступников, но никогда не оказывался в обществе столь магнетической и при этом двойственной личности. В былые времена такого человека наверняка сожгли бы за колдовство, теперь его изучают и пытаются понять. Сервас обладал достаточным опытом, чтобы знать, что ни с практической научной точки зрения, ни по взглядам авторов биологических или психологических теорий зло невозможно измерить или уменьшить. Так называемые сильные личности утверждали, что зла вообще не существует, и отводили ему роль суеверия, плода иррациональных верований личностей слабых. Но это только потому, что их никогда не пытали насмерть в подвалах, они не смотрели в Интернете сцены насилия над детьми. Их никогда не похищали из семей, не накачивали наркотиками, неделями не насиловали десятки мужиков, прежде чем выбросить на панель в каком-нибудь европейском городе. Никто не готовил этих людей к тому, чтобы взорвать себя посреди толпы. Они никогда не слышали, как кричит за дверью рожающая десятилетняя девочка.