Леди Арт
Шрифт:
— Ну, мы, как бы, готовы. — Харон почесал шею, оглядывая горы вещей, выросшие в коридоре и на кухне. — Это бы только… э, сложить?
Филипп вернулся в Вальд с едким скользким чувством, какое преследовало его весь день после ссоры с Анной. Они могли кричать, не понимать друг друга, не сходиться во мнении, но не ссорились. Не так. Он жалел о том, что и как сказал. Жалел, что ушёл, оставив её в таком состоянии.
Филипп давил чувство вины переговорами и бумагами, заглушал его, как только мог, но стоило отвлечься — и оно вспыхивало снова, гнало домой. А он не мог. Только пытался закончить со всем и уйти, как секретари приносили ещё что-то,
Вечером Филипп, мучимый ощущением, что упускает что-то важное, передал Родерту стопку документов, которые надо было разнести, и едва ли не сбежал в портал домой.
Вальд встретил мертвенной тишиной. Филипп вошёл в пустую выхоложенную спальню и замер на пороге. Зеркало разбито, опрокинут стол, на стенах — чёрные следы от молний Анны. Самой её не было, и это пугало. Филипп втянул носом холодный воздух и вышел.
Он заглянул в детскую. Две девушки болтали там в полголоса, запуская руки в кроватки под смешные детские вскрики и улюлюканья.
— Альен.
Девушки вздрогнули и обернулись.
— Да, ваше высочество, — пролепетала Альен, вжимаясь в спинку кроватки и прикусывая губу. Лицо Филиппа было холодное, напряжённое и… жуткое.
— Где Анна?
— А… Я… — Альен замешкалась, не зная, что ответить, и опустила глаза. — Я не знаю, ваше высочество.
— Твоя работа, — процедил он, — знать, где она и что с ней.
— Простите, ваше высочество, — пролепетала Альен. — Леди Керрелл редко делится со мной своими планами.
Филипп смерил её злым взглядом и, крутанувшись на каблуках, хлопнул дверью. Альен со вздохом переглянулась с подругой…
Филипп влетел обратно в спальню. Все движения давались с трудом, он едва мог дышать, блуждая по комнате. Плохое предчувствие разрушало изнутри. Под ногами затрещало стекло. Филипп опустил взгляд на осколки. Он стоял около трюмо, в котором не хватало одного зеркала, второе разбилось сверху. Филипп провёл пальцами по острому краю, огляделся и вздрогнул. Шкатулки на столике у трюмо были раскрыты и… пусты. Только розовый гарнитур, купленный в подарок в столице Нефрита, лежал рядом в стеклянной стружке, а рядом с ним… Кольцо. Фамильное кольцо Керреллов, которое он подарил Анне перед свадьбой. Филипп сначала не поверил. Потянулся непослушными пальцами, дотронулся… и словно очнулся.
Взгляд заметался, отмечая всё больше деталей, из-за которых сердце падало ниже и ниже. Окно открыто. Постель не убрана. Смятое платье лежало в кресле. Раскрыта створка шкафа.
Филипп бросился к кровати и, ударяясь об пол коленями, заглянул под неё. Анна прятала там всё, что он не должен был видеть, и считала, что он не знает. И теперь там не было ничего: ни куртки, ни сумки, ни ботинок. Филипп закрыл глаза и уткнулся лбом в основание кровати. Надежда умерла. У него дрожали руки, плечи, и когда он поднялся, ноги казались ватными.
Он уже ничего не ждал. Смотрел на всё пустыми глазами, и, даже когда белое пятно на прикроватной тумбе приковало к себе его взгляд, внутри ничего не дрогнуло. Казалось, там больше уже нечему вздрагивать и реагировать.
Пятно оказалось письмом, и Филипп осторожно развернул его. Острые резкие буквы плохо складывались в слова.
«Фил
Ты прав. Пришло время выбрать, и…
Я
Но я больше так не могу.
Я люблю тебя, но всё это… Это не моё. Никогда моим не было и не станет. С самого начала всё было очевидно. Пустая трата времени и нервов.
Думай, что хочешь. Что я трусиха, предательница, худший человек, которого ты когда-либо встречал. Не сильно ошибёшься. Можешь сказать своему отцу, что он был прав. Хотелось бы увидеть его лицо при этом.
Я сделала всё, что могла. А сейчас я больше ничего не могу. То, что происходит, сильнее меня. Всё могло бы быть иначе, Фил, ты знаешь это. А теперь я просто желаю тебе и всему грёбаному миру удачи. Буду надеяться и верить, что тебе не придётся рисковать жизнью ради дурацкого общества, которое никогда этого не оценит. А если придётся — не забывай кольчугу.
Может, мы ещё встретимся.
Люблю.
Прости».
Её «прости» повисло в воздухе. Филипп осел на кровать, не выпуская из рук письмо. Раскалывалась голова. В неё прокрались все вопросы, все слова — всё, что говорила ему Анна в последние дни, и даже то, что было больше года назад. Она никогда не хотела такой жизни, но выбрала его. Несмотря на то что он сам всегда выбирал… даже не себя.
Это была его ошибка. Это и его «нет». Постоянные, постоянные «нет»…
Филипп сжал письмо в кулаке до дрожи в мышцах — и вдруг вскочил. Он ошибся, но, может, было ещё не поздно.
Филипп бросился к себе. Раскрытая до предела дверца на неприметной угловой тумбе жалобно скрипнула. Он вывернул ящики. Листы разлетелись каскадом. Загрохотали книги. Ударилась об пол стенка полки-тайника. Филипп выгреб всё, что было внутри, и облегчённо выдохнул: телепорт, который он почти не использовал, лежал там. Филипп сжал его пояс и повернул реле.
Открыл глаза он уже в совсем другом месте. Борозды дорог, раскидистые неухоженные кусты, прогнивший деревянный забор и тёмный силуэт старого дома. Всё смутно знакомое. Он был здесь однажды. Четыре года назад. Четыре!
Пара мгновений понадобилась, чтобы осознать, отмереть и броситься к дому. Филипп взлетел по ступенькам, замешкался на секунду у двери, а потом дёрнул ручку. Дверь оказалась не заперта, и он вошёл.
В доме было тихо, и только половицы поскрипывали под сапогами.
— Анна? — позвал Филипп. Голос звучал безнадёжно.
Ответа не последовало. Он опоздал. В доме было пусто. Его встречали пожелтевшие обои, старая потёртая мебель и груды мусора. Филипп заглянул на кухню, на второй этаж, провёл ладонью по сломанным деревянным перилам и разбитому косяку между кладовой и залом. Следы нападения человека в чёрном. С него прошёл год.
Филипп сглотнул. Вот, когда это случилось! Вот, когда началось. В тот день Анна сказала, что «пока» не умирает и что умирать ей не хочется. И настал день, когда она сделала всё, чтобы не умереть. День этот был сегодня.
Филипп зарычал от бессилия. Может, приди он на десять минут раньше!.. Вскидывая руки, бессильно сжимая пальцы в кулаки, он широкими шагами пересёк гостиную, ударил стену и, схватившись за подоконник, уткнулся лбом в стекло. Злость на самого себя отступала медленно, нехотя. Он жмурился так, что снова начинала болеть голова. Хлипкое дерево готово было сломаться под пальцами.