Ледолом
Шрифт:
Вообще-то бабушка Прасковья Герасимовна — добрая старуха. Заботится о крыше, чтобы мы её не прохудили, — жесть ещё дореволюционная, древнющая. Но крепкая. Дом наш якобы построили при жизни Герасимовны. Тётя Таня по секрету нашёптывала соседям, что старуха жила здесь и до «октяберьской леворуции». При прежнем хозяине. Кто он был — никто не ведает. Богатей какой-то. Гневалась, что не расстреляли. Хвасталась Иваном, мужем своим, который в гражданскую войну их, буржуев, «кучками к стенке ставил». И патронов не жалел. Может быть. Сколько я его помню, молчаливого и угрюмого, он в глаза никому не смотрел. И не здоровался ни с кем.
Откуда-то
…Пережидаем напасть. Старуха, выдохшись, бредёт на великое стояние в очереди в орсовский магазин на улице Пушкина. За хлебным пайком. Через огород и смежный двор. По нами, пацанами, протоптанной тропинке.
Спокойно спускаемся с округлой крыши сенок по двери, и Вовка предлагает полакомиться варёными раками. Прощальная трапеза. И откуда только словечко такое выудил — «трапеза»?
— Кремлёвская жратва! Только соли нет. Но мясо рачье — сладкое. Пальчики оближешь, — бахвалится Вовка.
— Я бы не прочь. Но где эти чудные раки? Их ещё предстоит наловить. А «ястребковое» время идёт неумолимо.
— Пора шевелиться, — отвечаю. — Не до раков.
— Уже! Как голубчики, с нетерпением нас поджидают. Я и раньше их хрумал, да стеснялся тебе предложить. Когда в блокаде, как в капкане, очутились, то собак и кошек всех поели. Я сам в мышеловку длиннохвостых заманивал. Плохо почему-то ловились. Хитрые. На сало шли, бестии. Да на мертвечину. Слухи ходили: с поличным цапали людей, которые человеческие трупы ели. Говорили, что людоедов на месте расстреливали. Чтобы они и на живых не повадились нападать. Только ты об этом никому ни гу-гу. Не подведёшь? Нас всех предупредили, чтобы мы молчали. А кто проговорится — под суд. За распространение ложных паникёрских слухов. Раки тоже всякую падаль жрут. Но вкус у них — а-ри-ста-кра-тический! Ты не бзди, мы же их распотрошим, всю дрянь из них вытряхнем. Я подумал: вдруг ты брезгливый, откажешься, — разоткровенничался Вовка.
Я поклялся, что никому его слова о людоедстве не передам. Ужас какой!
А насчёт раков сказал: он ошибается. Они разными мелкими речными животными питаются. И напрасно обо мне так думает, что я такой привереда.
— Никакой я не брезгливый. И вообще, отец до войны, когда пиво пил, то раками закусывал. Солёными. С дядей Лёшей Гладковым. Племянником знаменитого писателя, который «Цемент» написал. Я не читал, но из их разговоров понял.
— Хорошо. Тогда — арш! На Миасс. К заводу «Ка четыре». Где мы бутылки вылавливаем. Там нас ждёт царский прощальный обед. Точнее — завтрак, — пригласил начштаба. — Лады? И сразу на фронт!
Мы посеменили по улице вниз, туда, где вплотную к воде, окружённые заборами, стоят корпуса завода, о котором пацаны судачили, что он «секретный». Но что для нас, будущих разведчиков, эти «секреты»! Мы точно знали, что на нём производят
…Незаметно подобравшись к кромке забора и воды, Вовка откуда-то из-под доски вытащил мешок и заявил беспрекословно:
— Я всё сам! Я угощаю!
Он вынул из него (ведь где-то, не в первый раз удивляюсь, разыскал!) несколько пустых консервных банок. Дно самой большой проткнуто гвоздём десятки раз. Как решето. Или тёрка. Извлёк заранее припасённые плоские речные гальки. После развязал тряпицу, в которой оказалось две-три пригоршни серых колотых камушков карбида. Пошарил в недрах мешка и снова всё сложил в него.
— Щас. Ноги бы не распороть… Канаем, [90] друг.
За забором, покосившимся в сторону Миасса под напором горы бутылок — с двухэтажный дом, мы, преодолев метров пять — шесть, пристроились. Каких только здесь во время ранишних посещений не обнаруживалось сосудов по цвету и объёму! Много дореволюционных. Например, из-под коньяка некоего господина Шустова. Такие, кстати, в ларьках сбора стеклотары не принимали, уж мы-то знали. Откуда такие древние сосуды сюда попали — загадка. Некоторые очень красивые: коричневые, красные, зелёные, витые, пузатые, графины в мелких трещинках — прозрачные, словно хрустальные.
90
Канаем — идём вместе, пошли вместе (уличный жаргон).
Часть стеклотары при пополнении переваливалась через забор в Миасс. Она считалась нашей законной добычей. Мы вылавливали сосуды, гоняясь по реке за торчащими из воды горлышками. Утонувшие бутылки нащупывали пальцами ног в иле и вытягивали их из мягкого, бархатного дна. Если же сосуд плотно засасывало, приходилось нырять, хватать его за горлышко и быстро выкапывать из грунта. Сколько раз мы резали при этом пальцы рук и ног! У меня кровотечения быстро останавливались, а у Вовки… малокровие! Нелегко они нам давались, эти бутылки, — кровью. Правда, и деньги за них платили немалые — двенадцать копеек штука! Если хорошо потрудиться, то можно быстро приличную сумму скопить. И на эти денежки купить на базаре интересные книжки.
У кромки воды, под забором, на растрескавшейся изогнутыми лепёшками полоске суши, мы облюбовали укромное местечко (нас видно было только с реки), выбрались на этот крохотный сухой участок, и Вовка категорично повторил:
— Я всё сам сделаю. На прощанье.
К перечисленным ранее мною вещам из мешка ещё кое-что добавилось: серого цвета пятнистый камешек — «огниво», кресало из куска напильника и трут в медной трубке, которую, пускаясь в плаванье на наш островок, начштаба держал в зубах, чтобы не замочить.
Друг приготовил поистине роскошное лакомство: проволочную сетку, сплетённую им собственноручно, полную поживы, опустошили почти целиком, оставив на берегу горку красных панцирей и клешней да залитые остатки костра из щепок, настроганных с верхних, сухих, частей досок забора самодельным тесаком. Вовка его из бочечного обруча выточил.
…Возвращаемся домой. Про себя я опять думаю: вот друг у меня — натуральный Робинзон Крузо: попади один-одинёшенек на необитаемый остров — с голоду не умрёт! Мне есть чему у него поучиться. Тем более что путь предстоит, наверное, неблизкий, и никто меня пирогами встречать не будет.