Легендарь
Шрифт:
— Мы — сдаемся! Томка. Совершенно добровольно. Точка. Забирайте всех нас в плен, но только — не травите! Точка.
— Это можно… Не противоречит всем миролюбивым устремленьям. И стандартам в том числе… А кто вы, собственно, такие? — медленно поразился Председатель, силясь отыскать в своих бумагах объяснение происходящему.
— Постоянные жертвы войны. По контракту. Точка. Солдаты — которые всегда сдаются! Точка. Все страховки есть. Арестуйте нас!
— Ну, это можно. Не противоречит… Чьи солдаты? — еще больше поразился Председатель.
— Да откуда же мы знаем? Точка! — развели руками незваные
— Козлы отпущения, значит?! — обрадованно догадался Председатель. — Наши, что ли?
— Может быть, и козлы, — согласились все десятеро. — Может быть, и ваши. Нам все равно. Точка. Еше выполняем функции неизвестных солдат. По контракту. Они нужны везде. Точка. Совершаем подвиги за других — ратные и трудовые. Точка. Мы только по геройской части, вы учтите. Безымянные герои… Точка. Нас за это к всяческим наградам представляют — ясно, под чужими именами, временами принародно, а когда и в кулуарах, от задачи все зависит. И неплохо платят. Точка. Ну так что, берете вы нас в плен или нет?
— В плен-то взять всегда несложно, да вот после… М-да. А вдруг и это вам велели — сдаться на Конгрессе? — мудро усомнился Председатель. — Обманный выпад против нашего извечного стремленья к миру! Что тогда?
— Нет, — хором возразили все десятеро, — нам никто ничего не велел. Мы сами. Точка. Надоело! Все страховки есть…
— Видите ли, — как можно мягче сказал Председатель, — никакой войны с Вистулой-0 у нас не получилось… Не с кем воевать! Хотя мы тщательно готовились к защите… Так что вас, вероятно, неправильно информировали… Нам пленные не нужны. Сейчас, по крайней мере. Уж не обессудьте…
Лица вошедших разом вытянулись и приняли тоскливейшее выражение.
При этом виду всех десятерых был до того облапошенный и жалкий, что в другой раз их непременно приголубили бы и арестовали.
— А неизвестные герои вам нужны? — без малейшей надежды спросил один из козлов отпущения.
Зал с одобреньем загудел.
— Увы, — вздохнул Председатель, — сейчас не нужны. Списка пока не давали… Да у нас и местные герои есть! — он быстро заглянул в свои бумаги. — Есть герои! И притом — вполне конкретные личности, не то что эти — ваши-наши… — он вновь уставился в лежащий наготове текст. — Фини-Глаз, например… Да, все верно — Фини-Глаз. Не человек, а легенда! Жив-здоров, любим народом… И статья о нем была!
Услышав имя Фини-Глаза, зал загудел не просто благодарно, но уже и с явным ликованием.
Все десятеро горестно потоптались на месте и столь же горестно покачали головами.
Похоже, эдакая незаинтересованность сбила их с толку совершенно.
Ибо не было еще таких миров, где им не находилось бы какой-либо работы. Хоть какой…
— Ну вот, — обиженно сказал один из них, — а мы, по правде, так надеялись достойно завершить свою карьеру! Точка. Ведь пора уже, пора… Покоя сердце просит… Точка. Думали: в последний раз сдадимся в плен — и сменим амплуа. Уйдем навсегда из Большого Заменительства. Как настоящие герои. Точка. Жаль, не получилось…
Они, не сговариваясь, повернулись и дружно — гуськом, как и вошли, —
И тотчас же — им вслед — послышались шальные, шквальные аплодисменты.
Отчего-то встали все…
— Ну, ладно, — умиротворенно молвил Председатель, когда в зале, наконец, притихли, ожидая новых указаний. — Можете садиться. Вот какие происходят перемены: встанут, сядут… — пошутил он. — Даже интересно… Ладно. С ними что-нибудь придумаем — потом… И будет, так сказать, национальная идея. Свежая струя… Она и во Вселенной возникает иногда. Местами… Например, у нас… Но это к слову. Это тоже — на потом. А на повестке дня опять вопросец: быть или не быть? Великость или как… Я лично думаю, что — быть. Ну, а тогда — что делать опосля? Ведь тоже, знаете, вопрос. Еще один… Поговорим об этом.
28. Великан пера
Теперь у Крамугаса, как, по сути, и у многих обитателей Вселенной, было свое прочное место в жизни, был свой дом на окраине города и был свой вид из окна: гигантский пустырь, залитый сиреневым пластиком и имевший мерзкое свойство не просыхать после дождя, так что, если уж смотреть на вещи здраво, никакой это был не пустырь, залитый сиреневым пластиком, а обыкновенная лужа диаметром эдак метров в триста, всегда безмятежная, лоснящаяся поверхность которой на удивление четко и обстоятельно отражала все, что творилось в небесах, — голую синь или, напротив, ватную серость облаков, или, что чаще всего и случалось, ватную серость облаков на фоне голой сини.
Лужа эта (или площадь) называлась Центральной, поскольку когда-то, в почти незапамятные времена, сюда намеревались перенести центр города, но, заливши предварительно весь пустырь пластиком, чтобы было вокруг чего строить, центр столицы переносить внезапно передумали, оставили его на прежнем месте, а самую площадь предложили считать памятником архитектуры — со всеми вытекающими отсюда последствиями — нетленным и неприкосновенным, как и все другие памятники, которых, между прочим, в городе не было ни одного.
В непосредственной близости от лужи повесили цветистую галонеоновую табличку — «Въезд воспрещен», и дома стали строить только с одной стороны, мотивируя это тем, что уж чересчур хороша пустота, каковая открывалась на стороне противоположной, — жалко портить столь отменную во всех отношениях историческую первозданность.
Крамугас любил стоять перед окном и подолгу вглядываться в пластиковую даль.
Наконец-то он обрел силу. Нет, не силу сочинять — ее заполучают лишь отдельные простаки, наивно-бескорыстно верящие, что написанное ими может быть кому-либо необходимо.
Крамугас обрел силу печататься — и вот теперь вдруг ощутил ее во всей подобающей раскованности и до умопомрачения нелепом блеске.
Того, ради чего другие порой продавали целые миры, не говоря уж о себе, он достиг легко и быстро, как-то сразу — всем на удивленье. Да, достиг, добился наконец!.. Случайно подобрал на свалке тему, совершенно идиотскую, бездарную, но так всем нужную теперь!.. Сумел ее по мере сил развить и ловко поднести начальству, ничего не смыслящему в этой теме. Как, признаться, и во многом прочем… Сумел всех околпачить — вплоть до собственных коллег…