Легенды Космодесанта
Шрифт:
Осанка магистра, невзирая на унижение, оставалась горделивой. Неотера смотрел прямо вперед, не показывая вида, что прислушивается к обвинительному шепотку, проносящемуся по темным закоулкам Совета Правосудия. Стоя в луче света, придававшего его доспехам блеск отполированного изумруда, он не видел лиц призрачных судей. Но все равно магистр их узнал. Они не могли изменить голоса, да и не пытались. Это был суд чести, и темнота служила не для того, чтобы скрыть от магистра участников судилища, а скорее для того, чтобы помочь ему самому спрятать свой стыд. Неважно, кем были они, — важно, кем был он и что он сделал.
На магистре ордена Воинов-Богомолов не было оков — никто не опасался, что он попытается ускользнуть от судьбы. Шлем Неотера держал под мышкой, так что его длинные черные волосы свободно рассыпались по плечам. Узоры затейливых
Члены Совета были хорошо знакомы с магистром и признавали в нем Астартес несравненной чести. Им ни к чему было опасаться его смертоносного клинка или прославленного мастерства в бою на мечах. Многие сражались на его стороне в предыдущих кампаниях, и не один из них был обязан ему жизнью. Автопушки, встроенные в стены как мера предосторожности против преступников, буйных убийц или безумцев, были деактивированы. И все же, несмотря на все это, великий Неотера стоял сейчас перед судьями как пленник. Они могли видеть его взгляд, устремленный прямо вперед, твердый и непоколебимый. Магистр не пытался оскорбить судей своим вниманием, пока ожидал их приговора по обвинениям в измене и бунте. Он ждал, уже готовый умереть по их слову и вынести свой позор на суд самого Императора, готовый искупить грехи своих боевых братьев в очистительном огне. Никто другой не понесет наказания за его преступления.
— Вам нечего сказать, магистр Неотера?
— Неужели вы ничего не скажете?
Безликие голоса, доносящиеся из теней, были суровы, однако Неотера уловил звучавшее в них сочувствие. Он знал, что многие из Совета хотели бы понять то, что он совершил. Они желали, чтобы подсудимый объяснился, — как будто объяснение могло хоть что-то изменить. В Совете были и те, кто некогда звал его братом, кто последовал бы за ним даже в глубины Мальстрима, неся праведный гнев Императора в самое сердце Хаоса. Они видели, как ядовитое лезвие Метасоматы рассекает мрак миров, потерявшихся на кромке Мальстрима. Они хотели бы верить, что у его падения есть причина: что его сломила некая необоримая магия, что он уже не тот космодесантник, каким был прежде. Они желали обрести в его объяснении часть былого Неотеры — человека или легенды о нем, которую можно было бы сохранить для архивов или хотя бы для их собственного душевного равновесия. Но их сострадание обесценивал страх — страх, что такого объяснения не существует, что другие поддадутся искушению и сделают тот же выбор, какой сделал он. Они боялись, что с Неотерой ничего, в сущности, не произошло. Что на его месте мог бы оказаться любой из них.
Страх ведет к отрицанию. А отрицание вызвало гнев, прозвучавший в их словах:
— Ты насмехаешься над Советом, Воин-Богомол?
— Ты считаешь, что мы недостойны твоих речей?
— Неужели даже сейчас ты осмеливаешься презирать нас?
Голоса и мысли кружились вокруг него, испытывая его гордость, соблазняя нарушить молчание и вступить в спор. Следователи-псайкеры вторглись в его разум, вызывая головокружение и тошноту. Душа Неотеры возопила в гневе и ужасе, требуя, чтобы он обрушил негодование на своих обвинителей, и одновременно умоляя их прекратить расспросы и просто вынести приговор. Ему нечего было им сказать. Слова не могли ничего исправить.
Своим молчанием магистр не пытался еще больше оскорбить это благородное, окутанное сумраком собрание. Он также не хотел, чтобы его втянули в спор. Его преступления были выставлены на всеобщее обозрение; он ничего не отрицал. Он не собирался ухудшать и без того скверное положение своих боевых братьев или подвергать испытанию честь Воинов-Богомолов, ввязавшись в никчемную перепалку. Неотера — Адептус Астартес, один из избранных слуг Императора, так что дешевые словесные игры рабов, арбитров и инквизиторов были не для него. История
— Твои преступления столь чудовищны, что у нас нет им объяснения.
— Вы должны помочь нам понять, магистр Богомолов.
— Неужели ты ничего не скажешь, Неотера? Ты не хочешь помочь нам?
— Если вы продолжите молчать, мы не сможем проявить милосердие.
Последовала долгая, томительная пауза — судьи ожидали без надежды услышать ответ. Слушание длилось уже три дня, и Воин-Богомол все еще не сказал ни слова, за исключением подтверждения своего имени и ранга в тот день, когда впервые предстал перед Советом. Он даже не воспользовался правом узнать, кто его обвинители, магистры и старшие библиарии каких великих орденов составляют Совет Правосудия. За все три дня он не пошевелился. Не дрогнул палец, не дернулось веко, а широкие изумрудные наплечники церемониального доспеха покрыл тонкий слой пыли. Он казался статуей, образцом безупречного и преданного воина. Тем не менее он стоял перед трибуналом, который не собирался уже в течение столетий, лишенный защиты от обвинений или надежды на освобождение. Он был виновен.
В последние три дня он погрузился в себя. В его голове постоянно крутился один и тот же вопрос, не имевший ни малейшего отношения к тому, чего допытывались судьи.
Как до этого дошло?
Вопрос преследовал Неотеру, словно вплелся в самую ткань его бытия. Он был совершенно уверен в себе. Он был прав. И все же как до этого дошло?
Не в первый раз за свою долгую и суровую жизнь Неотера осознал, что его душе присуща фанатичная целеустремленность и бездумная преданность Богомолов Религиоза. Он чувствовал, как легко будет отбросить последние остатки самосознания — до сих пор приносившие лишь вред — и целиком раствориться в ослепительном и ужасающем величии Императора. Религиоза теряли себя и обретали спасение в Императоре, сменив человеческие потребности на абсолютную верность Имперской Воле.
Бесстрашный и благочестивый капитан Маэтр из Второй роты лишь недавно обнаружил возможный источник этой особенности некоторых Воинов-Богомолов. Он предположил, что это как-то связано с уникальной мутацией преомнора в геносемени ордена и, как следствие, с изменением его нейротоксической активности. Однако Маэтр не считал это проклятием, обрекавшим его жертвы на жизнь, состоящую из бесконечного и фанатичного служения, — нет, он утверждал, что это награда за преданность. Усиленная концентрация и сжатое восприятие пространства и времени, сопровождавшие подобное состояние, обостряли рефлексы космодесантников до невероятной степени — вплоть до того, что можно было бы назвать предвидением. В течение последних военных лет Маэтр уговаривал Неотеру создать специальное подразделение космодесантников, способных контролировать это благословенное проклятие. Капитан считал, что подобные меры могут склонить чашу весов в пользу Воинов-Богомолов в их казавшейся бесконечной войне со Звездными Фантомами и Новадесантом. Маэтр хотел назвать их Молящимися Богомолами, однако затянувшаяся кампания довела орден практически до предела — и в конце концов до сокрушительного поражения, — так что Неотера не смог предоставить Маэтру нужных для этого предприятия воинов.
Неотере хотелось закрыть глаза, отдавшись на волю сожалений и отчаяния. Как же до этого дошло?
Почти невозможно было противостоять искушению предаться этому неистовому свету. Он ощущал подобное и прежде. Это состояние помогало ему выбраться и из более отчаянных ситуаций, чем нынешняя. На краткий, но ужасный миг Неотера задался вопросом: позволит ли окутавшая его дымка боевого безумия обрушить Яд Тамула на сидящих перед ним судей? Их было только двенадцать — раньше он побеждал и при худших шансах. Возможно, это они согрешили против Императора? Возможно, правота была все же на его стороне и его святая обязанность состояла в том, чтобы поразить этих еретиков и лицемеров, осмелившихся творить над ним суд.