Легион Видесса
Шрифт:
– Конечно, это лошадь его опроки… – начал было кельт, но остановился в изумлении. Ближе к краю щита виднелась аккуратная дырочка. Стрела пробила не только древесину, но и бронзу.
– Клянусь головами моих врагов! – воскликнул Виридовикс, покачивая головой.
Солдат поднял с земли стрелу, которая, пробив щит, отлетела еще на несколько метров, и положил ее в колчан со словами:
– У тебя недурной щит, да. Если бы я целился в свой, стрела улетела бы намного дальше.
Щит хамора был совсем маленьким – деревянным, обтянутым
Виридовикс проговорил:
– А я-то еще думал, дурак такой, что кочевники вооружены дрянью и плетутся, бедные, на заморенных клячонках, которым не выдержать тяжести e.`.h%#. меча и длинного лука.
– Разве не так? – спросил Горгид.
– Ты болван! – ответил кельт, махнув своим щитом у Горгида перед носом. – Раскрой глаза пошире. С такими луками они сделают из тебя решето и не поглядят, в доспехах ты или голый. Какой же смысл таскать на себе лишнее железо?
К удивлению вконец разозлившегося Виридовикса, Горгид вдруг взорвался смехом.
– Не вижу ничего смешного! – резко сказал кельт.
– Прости, – отозвался грек, записав что-то на табличке. – Просто сама мысль об оружии настолько эффективном, что защита от него невозможна, никогда не приходила мне в голову. Но знаешь, этот степной лук тоже не всесилен. Намдалени в своих кольчугах неплохо стояли под стрелами, и ничего с ними не случилось. Но как абстрактная идея эта мысль восхитительна.
Пытаясь засунуть мизинец в дырочку от стрелы, Виридовикс пробормотал:
– Чума на твои «абстрактные идеи»!
Большое коричневое пятно, появившееся вдали, медленно росло прямо на глазах. И вот отчетливо стало видно стадо коров. Рога возвышались над животными, как голые ветви деревьев в зимнем лесу. Рядом со стадом шли пастухи, судя по облику – хаморы.
Заметив приближающийся отряд, несколько кочевников вырвалось вперед. Их предводитель выкрикнул несколько фраз на своем языке, а затем, заметив среди всадников имперцев, добавил на ужасном видессианском:
– Кто? Что делаете? Зачем здесь? – Он даже не ждал ответа. Его крепкое лицо почернело от гнева, когда он увидел Арига. – Аршаум! – Хаморы схватились за оружие. – Что делать тут вместе с аршаум? – спросил кочевник Гуделина, возможно выбрав бюрократа потому, что тот был великолепно разодет. – Аршаум заставили все заморские кланы… Как повашему? Он заставил страдать. Ваш Император ест свиные кишки, раз иметь с ними дело. Я Олбиоп, сын Вориштана! Я говорю вам это! Я говорю правду!
– Мы убиваем! – крикнул один из хаморов Олбиопа.
Солдаты посольства схватились за мечи. Ариг уже держал наготове стрелу. Виридовикс и Ланкин Скилицез положили руки на рукояти, застыв в напряжении. Римский гладий Горгида все еще оставался в мешке. Грек молча ждал, что уготовит ему судьба.
В этот критический миг Пикридий Гуделин показал, чего он стоит.
– Остановись, о знатный Олбиоп, сын Вориштана! Если не хочешь, по неведению,
– Переведи это, ладно? – прошептал чиновник Скилицезу. Офицер молча кивнул.
Гуделин принял торжественную позу и начал вещать по-видессиански:
– О вождь хаморов, если ты прервешь нити жизней наших, то свершишь злодеяние, подобного коему не свершалось, и будет оно печальнее самой твоей смерти! Воистину…
– Я не смогу этого даже повторить, не то что перевести, – изумленно вымолвил Скилицез, распахнув глаза.
– Заткнись, солдафон, – прошипел Гуделин и сделал грациозный жест, словно находился в толпе придворных.
Скилицез худо-бедно принялся толмачить. Гуделин разливался соловьем.
– Злодеяние сие запомнится вовеки, оно останется в памяти степных народов, ибо подобного зла никогда доселе не творилось и не ведали такого минувшие времена. Никто, о, никто не решался на такое, прежде чем ты, о вождь, отважился преступить высокие законы человечности. Всем станет известно: Олбиоп, сын Вориштана, поднял руку на послов. Ужасная слава превзойдет само убийство!
Перевод был весьма жалкой копией оригинала, ничтожным подражанием, лишенным пышных оборотов, отступлений, смены грамматических времен и прочих ораторских ухищрений. Но это не имело значения. Гуделин заворожил кочевников, несмотря на то, что те не понимали ни слова. Как большинство необразованных, темных людей, они высоко чтили тех, у кого хорошо подвешен язык. Чиновник же мог считаться мастером в старейшей школе виртуозов словоплетения.
– Позвольте мне посему напомнить вам, что до нынешнего дня отношения наши были незапятнанно-чистыми и незамутненно-дружескими. Конечно же, пристойно нам сохранять их в духе любви и братства! Ведомо мне, что в ином случае не сможете вы наслаждаться благами спокойной совести. Дружба и понимание – вот что предлагают вам ныне те, кто предстал пред вашим взором! Понимание, которое, разумеется, не может быть отброшено, словно хлам, внезапной злой переменой человеческой воли, мимолетной, как…
Гуделин поклонился хаморам. Они кивнули, загипнотизированные пышными словесами.
– О чем он говорит? – недоумевая, спросил Виридовикс Горгида.
– Вся эта болтовня означает: «Не убивайте нас!» – ответил грек.
– А, – протянул кельт. – Я сперва так и подумал, но не был до конца уверен.
– Не беспокойся, кочевники тоже ни хрена не понимают.
Цветистая видессианская речь, шедевр имперского витийства, уснащенная всякими фокусами, не слишком подавляла воображение Горгида. Он привык к чистому, лаконичному и деловому стилю. Некоторые речи требовали несколько часов для произнесения – и все ради того, чтобы изречь нечто абсолютно бессодержательное.