Легион
Шрифт:
– Сам вижу, сопляк! – зарычал Веннамун. – Я тебе ясно сказал, что сегодня он еды не получит! Он испачкал штаны!
– Но он не виноват в этом! – заплакал Джеймс. Веннамун пнул его ногой в живот и направился к дрожавшему от страха Томасу.
– А ты, негодяй! Я же запретил тебе есть! Ты что, не слышал? – На столе стояло несколько тарелок с едой, и разъяренный Веннамун одним движением опрокинул их на пол. – Ты, маленькая обезьяна, ты у меня научишься послушанию и порядку! – Евангелист сдернул мальчонку со стула и поволок к входной двери. По
Веннамун подтащил мальчика к двери, ведущей в подвал. Яркое солнце заливало окрестные холмы. Веннамун распахнул дверь.
– Ты полезешь туда, в подвал к крысам, будь ты проклят!
Томас задрожал еще сильнее, и в огромных мальчишеских глазах заметался страх. Мальчик заплакал.
– Нет! Нет, я не хочу в темноту, папа! Пожалуйста, пожалуйста...
Веннамун ударил его, и мальчонка кубарем покатился вниз по лестнице.
Томас в отчаянии закричал:
– Джим! Джим!
Дверь в подвал захлопнулась, раздался скрежет засова.
– Да уж, крысы им займутся, я надеюсь, – донесся пьяный голос отца.
Внезапно тишину прорезал истошный вопль.
Вернувшись в дом, Веннамун привязал Джеймса к стулу, а сам уселся к телевизору и возобновил попойку. В конце концов, так он и уснул у экрана. А Джеймс всю ночь напролет не смыкал глаз, постоянно слыша крики и плач брата.
На рассвете крики прекратились, Веннамун проснулся, развязал Джеймса, а потом вышел во двор и открыл дверь подвала.
– Можешь выходить, – крикнул он в темноту. Но ответа не последовало. Веннамун безразлично наблюдал, как Джеймс стремглав ринулся вниз и вскоре услышал чье-то рыдание. Но это был не Томас. Это плакал Джеймс. Мальчик понял, что после этой страшной ночи его брат окончательно потерял рассудок.
Томаса поместили в психиатрическую больницу Сан-Франциско. Не оставалось ни малейшей надежды на излечение, и мальчик был вынужден до конца жизни коротать здесь свои дни. Как только выдавалось свободное время, Джеймс навещал брата, а в шестнадцать лет он сбежал из дома и устроился разносчиком газет в Сан-Франциско. Теперь он мог приходить к Томасу каждый вечер. Джеймс держал брата за руку, читая ему Детские книги и сказки. Он же и убаюкивал Томаса. Так продолжалось до 1964 года. А потом случилось непоправимое. Тогда была суббота, и Джеймс с утра до вечера просидел у Томаса.
Было девять часов вечера. Томас уже лежал в кровати. Джеймс устроился рядышком на стуле, а доктор прослушивал Томасу сердце. Спустя некоторое время врач опустил стетоскоп и подмигнул Джеймсу.
– Твои братишка хорошо себя чувствует, – улыбнулся он.
Из-за двери высунулось личико дежурной медсестры:
– Мне очень жаль, сэр, но время посещений уже закончилось.
Врач сделал знак Джеймсу, чтобы тот не вставал, а сам подошел к сестре.
– Я хочу поговорить с вами, мисс Киич. Нет, не здесь, давайте пройдем в холл. – Они вышли из палаты. – Вы сегодня первый
– Да.
– Надеюсь, вам у нас понравится, – сказал доктор.
– Я тоже так думаю.
– Молодой человек, который пришел к Тому, – его родной брат. Уверен, вы и сами это заметили.
– Я обратила на это внимание, – подтвердила Киич.
– Вот уже несколько лет подряд он неизменно приходит к брату каждый вечер. И мы разрешаем ему находиться в палате до тех пор, пока его брат не заснет. Иногда он остается даже на ночь. Но не беспокойтесь. Здесь все в порядке. Это исключение, – пояснил доктор.
– Да, я понимаю.
– И еще: у него в палате горит лампа. Мальчик боится темноты. Страх этот патологический. Никогда не выключайте у него свет. Я опасаюсь за его сердце. Он очень слабенький.
– Я запомню это, – кивнула медсестра и улыбнулась.
Доктор ответил ей добродушной улыбкой.
– Ну и прекрасно, тогда увидимся завтра. Всего вам хорошего.
– Спокойной ночи, доктор. – Сестра Киич проводила его взглядом, и, когда врач скрылся из виду, улыбка ее превратилась в злобный оскал. Она покачала головой и произнесла: – Идиот.
Джеймс сидел рядом с братом, крепко сжав его руку. Перед ним лежала детская книга, но он уже выучил ее наизусть, а уж это стихотворение Джеймс повторял Томасу, наверное, тысячи раз:
Спокойной ночи, милый дом,
И все, кто обитает в нем:
Спокойной ночи, мыши
И голуби на крыше.
Спокойной ночи, каша, щетка,
Спокойной ночи, злая тетка,
Спокойной, доброй ночи вам...
Я с вами засыпаю сам.
На секунду Джеймс смежил веки, а потом чуть-чуть приоткрыл их, чтобы взглянуть, заснул ли Томас. Но Томас, уставившись в потолок, не спал, и тогда Джеймс увидел, что из глаз брата текут слезы.
– Я л-л-люблю т-т-тебя, – заикаясь, произнес Томас.
– И я люблю тебя, Том, – нежно произнес Джеймс. Тогда Томас закрыл глаза и вскоре уснул.
Джеймс ушел, а спустя некоторое время мимо палаты прошла сестра Киич. У двери она остановилась и заглянула внутрь. Томас был один и спокойно спал. Медсестра прошла в палату, выключила лампу и вышла, захлопнув за собой дверь.
– Тоже мне, «исключение», – недовольно пробормотала она и вернулась в свой кабинет, где занялась просмотром журналов.
Среди ночи отчаянный вопль прорезал больничные покои. Это проснулся Томас. Крик не стихал несколько минут, а потом неожиданно оборвался. Томас Веннамун умер.
И родился убийца «Близнец».
Киндерман посмотрел в окно. Начинало светать. История братьев неожиданно растрогала его. Неужели жалость к этому чудовищу закралась в его душу? Тогда он снова вспомнил, что «Близнец» вытворял со своими жертвами. И символом-то он избрал перст Божий, которым Господь тронул Адама. Поэтому всем жертвам «Близнец» отрезал указательный палец. И первой буквой фамилии или имени погибших стала буква "К". Веннамун, Карл.