Лёха

Берг Николай

— Стой!

Те, разумеется, и не подумали вставать мишенями, а метнулись на другую сторону и залегли там в кустах.

— Стою, хоть дой! — грубовато ответил тот, что с самозарядкой. Хриплый такой голос, сумрачный. Настороженный такой, но зато стрельбы нет, это уже хорошо, это просто замечательно, это самое главное сейчас.

— Вот еще доить тебя не хватало! Давайте без глупостей, здесь бойцы рабоче-крестьянской красной армии. Вы кто? На всякий случай — у нас тут пулемет, так что поспокойнее давайте — отозвался немного отползший

Середа, показав, что тут несколько человек. С пулеметом.

— Чего надо? — спросил хмурый голос.

Это немного смутило. А действительно — чего надо-то? Шли себе, никого не трогали, а тут вона как! Надо было в первую голову, чтобы не выскочили они на переодетого потомка, тогда бы кончилось все худо. А дальше-то что?

Там, где остановилась машина, бахнул неожиданно выстрел, кто-то из винтовки врезал. Почему-то подумалось, что это Лёха бабахнул. Чуточку выстрел от немецкого карабина от родной винтовочки все-таки отличался, сейчас показалось, что немецкий карабин голос подал. Спроси кто Семенова — как он отличал, вряд ли бы и слова нашел, а вот уши — те четко понимали кто бахает, навострились.

— Так чего надо-то? — уже более нервно спросил хмурый голос.

— За вами хвосты подчищаем, не добили вы, видно, нашим приходится — отозвался Середа.

— Я — лейтенант Берёзкин, со мной ефрейтор Бендеберя. Назовитесь!

— Бойцы Семенов, Середа и Жанаев.

— Старший ко мне, остальные на месте! — приказал лейтенант из кустов.

— Не годится — несколько развязно, но твердо ответил Середа.

— Ваши предложения? — немного растерявшись, но удержавшись в командном тоне спросил лейтенант.

— По одному человеку на дорогу с каждой стороны.

— Принято! — после пары секунд раздумый и перешептывания согласился командир.

И не торопясь, отряхивая веточки и листики с бриджей вышел на середину дорожки. Семенов не успел толком ничего сказать, а Середа, так же неторопливо поднялся и вышел навстречу. Ну, в общем, правильно, язык у артиллериста подвешен получше, а вот пулеметом прикрыть и наказать — тут Семенов справится, тем более, что две руки, как — никак и обе целые. Да и заметил боец, где мужик с самозарядкой улегся, если что — не промажет. А вообще — похоже, что свои, такие же окруженцы, только вот у них командир, да засаду сделали неумело, грубая засада-то получилась.

Двое на дороге оглядели внимательно друг-друга, тихо обменялись несколькими фразами, поглядывая по сторонам, после чего лейтенант махнул своему напарнику рукой и ефрейтор с нелепой фамилией тоже вылез из кустов, а за ним на дорогу вышел и Семенов, держа тяжеленный пулемет наперевес.

Поздоровались, обменялись церемонным рукопожатием и, не мешкая, пошли к тому месту, где стояла машина, по дороге успев, правда, предупредить, что один из группы одет в немецкое, на что оба новых знакомца посмотрели явно косо, но говорить ничего не стали.

Семенов же мучился диллемой, которая сейчас крутилась

у него в голове. (Если б он знал, что его мысли так мудрено можно назвать — удивился бы всерьез и — может даже чуточку и возгордился бы). С одной стороны — вот командир РККА, ему можно сдать Лёху и выполнить, таким образом приказ покойного взводного. С другой — этот лейтенантик был какой-то невсамделишный, игрушечный, что ли. Вот словно его только что в магазине купили, даже хрусткий целлофан не развернули. Боец не был совсем уж диким и в универмаге городском видел как кукол продавали, вот все они были такие краснощекие, нарядные и завернуты в прозрачную пленку. Чтоб пыль на них не садилась. И почему-то очень напомнили этого лейтенантика. Хорошенький такой, аккуратный до невозможности.

Видно было, что это совсем еще мальчишка, свеженький выпускник этого года, совершенно без жизненного опыта, зато книжный такой, начитанный, и потому весь в идеалах и очень правильный. При этом очень было похоже на то, что сухощавый и тонконогий в тугих своих обмотках ефрейтор с невыразимой фамилией скорее тут старший или главный. На взгляд Семенова — он вполне в отцы годился, откуда такой старый в армии взялся, непонятно, резервист, что ли. Не меньше сороковника ему. И это мешало вот так сразу взять и выложить все, что про потомка должно было заявить при встрече со своими

Тяжелая немецкая машина стояла перекосившись, пар от нее валил уже не как от паровоза, а скорее как от забытого на печке чайника, на водительском сиденьи, не по-живому обвиснув на перекинутом через живот ремне сидел не пойми кто — опять не привычная была форма, не немецкая, а светловатая, горохового странного цвета, густо залитая кровищей, второй немец — в такой же странной форме валялся рядом. Лёха, словно охотничий пес в норе рылся в багажнике, а Жанаев и тут вылез из кустов сбоку только когда убедился, что — свои.

Семенов заметил, что ефрейтор как-то ощетинился, как только увидел немецкую форму на потомке, словно кот, встретившийся нос к носу с собакой. А лейтенант наоборот как-то по — детски обрадовался и поднял сжатый кулак, сказав: «Рот фронт, камерад!», видать сгоряча подумал, что это — немец, из тельмановцев. Перебежчик-коммунист.

Лёха высунулся из багажника, удивленно поглядел на радостного офицера и кивнул головой, вроде как приветствуя, после чего, отдав дань официальным мероприятиям, спросту заявил Семенову:

— Гляди, тут у них еще и карабин оказался, тоже маузер, только патроны к нему какие-то странные, тупорылые, я такие не видал раньше — ляпнул потомок, не слишком заморачиваясь субординацией, наличием посторонних людей и целого командира РККА из, как ни крути, начальствующего состава.

— А с машиной что? — с надеждой, но очень слабой, спросил жилистый ефрейтор, не удержался. Вышло это у него не слишком героически, а неожиданно робко и просительно.

— Машине — кирдык! — важно ответил Лёха.