Лекарь Империи 2
Шрифт:
— Опять? — Волков вздохнул.
— Этот новый… он такой же правильный, как Разумовский был, — пожаловался Сычев. — Все проверяет, все записывает, в глаза заглядывает. Я с ним как на иголках сижу.
— Потерпи. Через месяц переведем его в другое отделение. Поставим к тебе кого-нибудь попроще.
— Легко тебе говорить! — Сычев снова налил себе. — С тех пор как пришлось от Кольки избавиться, одни проблемы. Хоть сам на вызовы езди!
— Не драматизируй. Колька сам
— Знаешь, Федор… иногда я думаю… может, завязать со всем этим? — Сычев поморщился. Он снова выпил и посмотрел на Волкова мутными глазами.
— Гриша, мы же людям помогаем, — Волков посмотрел на него с отеческой снисходительностью.
— Да? — усмехнулся тот.
— Вспомни Лихачевых, — голос Волкова стал мягким, вкрадчивым. — Их бабуля бы умерла без «Карди-Гена». Больница бы им его никогда не дала. А мы… мы дали им шанс. Мы спасли пожилого человека.
— За треть цены от рыночной, — пробормотал Сычев.
— И что? — Волков подался вперед. — Они счастливы. Разве это не благое дело? Система их бросила, а мы — нет. Мы делаем жизненно важные лекарства доступными для хороших, простых людей.
— Когда ты так говоришь… — Сычев медленно кивнул.
— А я говорю правду, Гриша. Мы — санитары этой прогнившей системы.
Сычев задумчиво повертел в руках стакан.
— А то, что мы сами при этом… немножко зарабатываем?
Волков откинулся на спинку кресла и улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой.
— А это, мой друг, приятный бонус за наши старания и риски, — с удовольствием сказал он.
Сычев тоже улыбнулся. Его сомнения, подогретые коньяком и философией Волкова, улетучились.
— Знаешь что? К черту пятьдесят процентов. Но надбавку я все равно жду.
— Вот закроем сделку с Мироновыми, и получишь хорошую премию, — пообещал Волков.
— Мироновы? — оживился Сычев. — Это которые с девочкой-диабетиком?
— Они самые. Инсулин нового поколения. Ты знаешь официальную цену курса. Неподъемные деньги для них.
Сычев присвистнул.
— И сколько они готовы платить нам?
— Тридцать, — Волков подмигнул. — Неплохо, да?
Он поднял свой стакан. Сычев, повеселев, тоже поднял свой.
— За благие дела!
— За доступную медицину!
Стаканы со стуком чокнулись. В полумраке кабинета два лекаря, два санитара системы, праздновали свою очередную победу над несправедливостью этого мира. И свою маленькую, честно заработанную прибыль.
В коридоре было тихо.
Похоже, новость о публичной диагностике разлетелась по отделению со скоростью света. Даже Фролов, который до этого смотрел на меня как на личного врага, теперь старательно отводил глаза. Семен же, наоборот, проводил меня взглядом,
— Ну что, двуногий? — Фырк, который все это время тихо сидел у меня на плече, наконец-то подал голос. — Показал хомякам, кто в доме хозяин? Теперь они будут ходить на цыпочках и приносить тебе по утрам свежие орешки!
— Я пришел сюда не для того, чтобы выигрывать конкурс популярности, Фырк, — мысленно ответил я, направляясь в сторону неврологии. — Я пришел сюда лечить людей.
— Скукота, — фыркнул он. — Но признай, это было эффектно!
Это было эффектно, спорить не буду. Но сейчас меня волновало другое. Результаты анализов Шевченко поставили меня в тупик. Аутоиммунная теория, такая красивая и логичная, рассыпалась в прах.
А это значило, что я снова у начальной точки. У постели больного, у которого не было диагноза, но было стремительно утекающее время.
Нужно было снова с ним поговорить. Не как лекарь с пациентом, а как человек с человеком.
Иногда самый важный симптом скрывается не в анализах крови, а в рассказе о том, как человек живет. В его привычках, в его радостях, в его печалях. В той самой «мелочи», на которую никто не обращает внимания.
Я вошел в палату. Сергей Петрович сидел в кресле у окна. Он выглядел еще более уставшим, чем вчера. Рядом на столике стоял нетронутый обед.
— Снова вы, Илья, — он слабо улыбнулся. — Пришли с хорошими новостями?
— Пока пришел просто с новостями, Сергей Петрович, — ответил я, присаживаясь на стул напротив. — Ваши анализы из Владимира пришли. Они исключили целый ряд серьезных заболеваний. Это уже хорошо.
Это была стандартная врачебная уловка. Когда не можешь сказать ничего хорошего, скажи, что нет ничего совсем уж плохого.
— Исключили… — он горько усмехнулся. — Знаете, я уже чувствую себя ребусом, из которого вы по очереди вычеркиваете неправильные буквы. А правильного слова все нет и нет.
— Значит, будем искать дальше, — сказал я твердо. — Расскажите мне о себе. Не о болезни. О жизни. Какой она была до того, как все это началось?
Он посмотрел на меня с удивлением. Обычно лекари спрашивали про симптомы, про боли, про то, что и когда он ел. Про жизнь его еще никто не спрашивал.
— Жизнь… — он надолго задумался, глядя в окно. — Обычная жизнь пенсионера. Интеллигента на пенсии, как я люблю шутить. Я ведь всю жизнь преподавал историю. Книги, архивы, студенты…
Он говорил медленно, с паузами, но в его голосе появилась теплая нотка. Он рассказывал про свои увлечения. Про то, как любил играть в шахматы с соседом, старым отставным военным. Про то, как каждое утро, пока были силы, гулял в парке, кормил белок.