Лемартес
Шрифт:
«Искупление».
Такое слово очень редко изрекали уста тех, кто поклялся в верности Хаосу.
— Искупление, — произнес Хеврак, пробуя на вкус острейшие грани слогов.
Кровавые Ученики получили возможность загладить вину за преступление, породившее их. До того как избавиться от заблуждений и пройти великое преображение, они были Волками Императора. Во имя ложного божества воины отняли жизнь Кровавого Пророка, что стало их последним свершением на службе Империуму. В тот миг они превратились в поборников Кхорна, но голос, способный
Теперь он наконец вернулся.
— Искупление, — повторил Дхарассан. — Он ждет нас на Флегетоне.
Буря. Океан. Кровь. Приближается тень. Опускается длань, занесенная для могучего удара.
Передо мной вырастает Корбулон. Он молча смотрит на меня. Я выхожу из стазис-камеры.
— Спрашивай, — говорю я.
— Что ты видишь?
Размытое пятно. Сангвинарного жреца и примарха. Перекрывающиеся образы, лица с одинаковыми чертами. Фантомные крылья. Жажда броситься в бой, спасти Сангвиния на сей раз, в нынешнем мгновении. Убить изменника Хоруса.
«Нет».
Я знаю, кто здесь. Заставляю себя узреть его. Черные трещины и красные всполохи отступают к краям поля зрения. Сдерживая их там, я противостою приливу.
Волнам, которые никогда не отхлынут.
— Вижу тебя, брат Корбулон.
Каждое слово — победа, добытая кровью. О, какая горькая ирония… Я — капеллан, и до Ярости красноречие было оружием в моем арсенале. Мне полагалось складывать слова, чтобы вдохновлять и проклинать. Разрывать души врагов. Но теперь любой осмысленный слог приходится высекать на отвесной скале неистовства. На утесе из гнева безумца. Этот безумец — я.
И я сохраняю рассудок лишь потому, что знаю о своем помешательстве. Как только я сочту себя вменяемым, исступление поглотит меня.
— Что еще ты видишь?
Вокруг нас неподвижно висят триумфальные знамена. Мне известно о каждой битве, хотя некоторые из них я не помню. Впрочем, Корбулон хочет убедиться, понимаю ли я, где нахожусь.
— Покои. Мой склеп.
Необходимая мне тюрьма в недрах горы Сераф. Под кельями, где содержатся мои братья из Роты Смерти. Сквозь толщу камня доносятся их крики. Возможно, они мерещатся мне.
Я сжимаю кулаки. Стараюсь вцепиться в ускользающую реальность.
— Капеллан Лемартес, возникла нужда в Роте Смерти, — сообщает Корбулон.
— Яростью биться с яростью, — произношу я.
Жрец пристально смотрит на меня:
— Почему ты так сказал?
— Я ошибся?
— Нет. — Он ненадолго умолкает. — Точные причины данного кризиса выяснены еще не окончательно.
— Но достаточно, чтобы пробудить меня.
Я — спящее чудовище. Мое бодрствование целиком заполнено войной и подготовкой к ней.
— Да, — соглашается брат. — Мир Флегетон в секторе Кайна, судя по всему, поражен чумой гнева. Направленной туда мордианской Железной Гвардии не удалось ни восстановить порядок, ни прекратить распространение инфекции.
— Чума гнева, — повторяю я.
Неистовство
Мое видение. Ревущая тень. Творение гнева и мощи, хватающее…
Стиснуть кулаки. Вернуть ясность. Это видение важно — оно связывает мое безумие и события на Флегетоне.
— Ты как будто не удивлен, — замечает Корбулон.
— Верно.
— Так почему ты сказал: «Яростью биться с яростью»? Откуда ты узнал?
— Из видения.
— О Ереси?
— Нет, не о том падении и не о моем.
Места и времена мелькают передо мной. Недавно я возвращался на Гадриат XI — за эту иллюзию нужно благодарить Корбулона. Мы оба знаем об этом, и он сожалеет, что причиняет мне дополнительные муки, но не собирается прекращать исследований. Я тоже не желаю подобного. Ордену и Сангвинию я отдаю все: силу, душу… безумие.
Когда я описываю видение жрецу, оно вползает в реальность. Буря. Кровь. Тень. Своды покоев растворяются в небытии. Кладка становится нематериальной. Каменные плиты под моими сабатонами скрываются в волнах. Меня обдувает ветер — он воняет смертью и свирепо вопит. Кровь поднимается до пояса, затем до шеи.
Я тону.
«Нет».
Не сдаваться.
Подо мной твердый камень. Вокруг осязаемый священный Баал. Верховный сангвинарный жрец слушает и наблюдает.
— Это не воспоминание, — говорит Корбулон, делая пометки в инфопланшете. Когда я начал рассказывать, устройства у него не было. Пока я боролся с бурей, наяву прошло какое-то время. — И раньше ты о подобном не сообщал.
— Что-то новое.
— Явилось после прошлой беседы?
— Да.
Мы оба понимаем, что из этого следует.
— В стазисе не видят снов, — напоминает жрец.
— Знаю.
— Такого не бывает, — настаивает Корбулон, хотя я не возражал ему.
— Это был не сон.
Он размышляет:
— Возможно, при выводе из стазиса…
Отвернувшись, иду к нише в дальнем углу покоев.
Я в своей келье. Вот мое оружие и шлем.
— Со всем уважением, брат, — произношу я, — ты сосредоточился на вопросе, не относящемся к делу. Неважно, каким образом меня посетило видение. Значимо лишь то, что оно предвещает.
— И что же, по-твоему, оно предвещает?
Нечто ужасное.
— То, что всегда значили для нашего ордена неистовство и кровь.
Разъяснений не требуется. Возникла угроза для наших душ, и ей нужно противостоять.
— Командующий Данте согласен, что из происходящего можно извлечь пользу, — сообщает жрец. — Явление, настолько схожее с Изъяном, требует нашего особого внимания. Твое видение лишь подтверждает это. Значит, то, откуда оно пришло, все же относится к делу. Любой новый симптом важен: один из них может стать ключом к исцелению.