Ленинград — срочно...
Шрифт:
После таких встрясок он, как правило, прикладывался к бутылке, пользуясь тем, что землянка электромехаников находилась в стороне, у склада горюче-смазочных материалов. Денег на водку хватало. Когда начинало приятно шуметь в голове, он уже ничего не боялся… И не замечал, что новый инженер установки воентехник Купрявичюс хмуро приглядывается к нему.
В то утро «девятка» провожала сержанта Гарика Микитченко и с ним еще трех бойцов в Ленинград, в штаб батальона. Больше сотни «редутчиков» направлялось в стрелковую бригаду на Синявинский выступ: войска Ленфронта готовились к прорыву блокадного кольца, и нужно было мобилизовать все силы. Заманский
Заманский обомлел: «Неужели воентехник догадался о чем-то? — Но тут же успокоил себя: — Ерунда, я же ничего здесь не сделал. Разве что водочку пил? Но и этого никто не знает. Но ракетницу надо перепрятать…»
Через час объявили о налете.
Нервничая, Заманский выскочил из аппаратной силовой установки.
К железнодорожной станции Войбокало приближались два «мессера». Обычно такие вылазки фашисты предпринимали в разведывательных целях. Но если позволяла обстановка, они стреляли на бреющем полете и метали бомбы. Поэтому зенитчики, предупрежденные «Редутом», открыли огонь. Один «мессер» с воем помчался к земле. Сбросив бомбу, он попытался было взмыть вверх, но при выходе из пике снаряд саданул его прямо по серо-пятнистому брюху, и самолет, кувыркнувшись, с грохотом упал за лесополосу.
Заманский схватил ракетницу, но кто-то сзади сбил его с ног, прижал к земле.
— Гад!.. Вот ты, оказывается, кто?! Не зря я за тобой следил.
Заманскии узнал голос инженера. Он изо всех сил рванулся и, сбросив с себя Купрявичюса, еще не окрепшего после ранения, кинулся почему-то к землянкам.
— Стой, ублюдок, все равно не уйдешь! Стрелять буду!
Заманский неожиданно сам обернулся и пальнул из ракетницы в воентехника, но не попал: малиновая ракета с шипением врезалась перед Купрявичюсом в землю и, срикошетив, отлетела в сторону. Заманский отшвырнул ракетницу и понесся пуще прежнего.
— Нет, я стрелять не стану! Я тебя живьем возьму, судить тебя будем!
Фашистский летчик заметил, как яркая блестка малиново вспыхнула и погасла. Выйдя на боевой курс, он бросил самолет в пике. Две бомбы со свистом устремились к земле…
На «Редуте» дежурные следили за экраном. А свободные от смены находились в одной из землянок на занятиях. Чувствовали бойцы себя не очень спокойно: частили зенитки, ревели самолеты. Но командир был неумолим: «Не отвлекаться, товарищи бойцы, это разведполет. Ну-ка, кто мне расскажет об эффекте Допплера?..» Но когда где-то совсем рядом они услышали шум борьбы, усидеть никто не смог: «Быстро на выход!»
Выскочившие первыми увидели, что у дверей в крайнюю командирскую землянку воентехник Купрявичюс пытался выкрутить руки Заманскому, прижать того к стене. Но ему было трудно справиться со здоровенным детиной, который отбивался, слезливо причитая: «Пустите, хрястом-богом прошу!» Бойцы кинулись на помощь инженеру, но в это время послышался пронзительный вой. Кто-то крикнул: «Ложись!»
Заманский отшвырнул Купрявичюса и юркнул в землянку. Купрявичюс впрыгнул за ним:
— Не уйдешь, подлец!
Первая бомба упала на полянку, чуть в стороне от землянок. Заманскии рухнул на пол. Купрявичюс навалился на предателя. Но тут обрушился свод землянки…
Кораблик маленький. Ладога спокойна и величава. Тихо шуршат за бортом волны. Я закрываю глаза, и чудятся мне черноморские лиманы,
Вспомнилась служба на «девятке». Славные парни там, работящие. Одного, правда, я так и не понял — электромеханика Заманского. Угрюм, неразговорчив и взгляд отводит. Может, натура такая у него или ноша на душе тяжелая, а поделиться с кем-нибудь совесть не позволяет — всем тяжело сейчас. А он «старушку» собирал.
Это мы «девятку» «старушкой» называем. Делали ее наши парни с рабочими из старого макета, на котором до эвакуации завода настраивалась аппаратура для серийных станций. Даже блоки в ней стоят не в стойках, а на обычном письменном столе. Собрали ее в самую лютую стужу и за Ладогу отправили. У меня теперь стаж старшего оператора приличный. Только вот везло мне, везло, а под конец фортуна взяла да отвернулась от меня.
А сначала приказ пришел: меня и еще двух операторов за четкие и своевременные оповещения о налетах представить к награде. Сказано — сделано. Помчался нарочный с наградными листами в штаб. Несколько дней я гоголем ходил. Еще бы, хоть и не за награды воюем, но ведь приятно, когда к медали дело идет! Приехать с ней в Одессу — ух! Мне бы такую жизнь!..
А у «старушки» болезнь была. Ее антенну мотор крутит через червячный редуктор. Червяк бронзовый, а шестерня стальная. «Подъела» со временем она его. Антенна при вращении изрядно дергаться начала. А шестерня жует червяк медленно, но верно.
Купрявичюс доложил в Ленинград. Вскоре умельцы в радиомастерской новую бронзовую завитушку выточили и прислали на «дозор». Но как выкроишь время, чтобы ее поставить? Мы работаем круглосуточно. Антенна — на последнем издыхании вращается.
Наконец Купрявичюс договорился с начальством, и нам разрешили в 24.00 выключиться на два часа из воздушного наблюдения для проведения ремонта. У нас все готово. В небе обстановка спокойная. В полночь еще раз запрашиваем КП, как, мол, не отменяется перерыв? Отвечают — валяйте! Порядочек, выключаем установку. Мне Купрявичюс командует: «Давай, Гарик, на крышу!»
Забрался я наверх. Напарник мне помогает. Всего минут сорок прошло, а дело вот-вот закончим. Ликуем! Предполагалось на замену червяка полтора часа, запросили с запасом— два, а тут!.. А тут команда по телефону: «Срочное включение!» Инженер отвечает: «Не можем, еще минут десять надо». «Ничего не знаем. Что вы там возитесь! Кто на крыше?» Купрявичюсу ничего не оставалось, как назвать меня, Гарика, значит. А я слышу и кричу с крыши: «Порядок, товарищ инженер, можно врубать высокое напряжение!»
Включение… Кажется, что лампы накаливаются слишком медленно. Антенну крутит новый редуктор. Вроде ажур. А что в воздухе? Наблюдаю уходящие от Волхова одиночные и парные цели. Всего не менее пятнадцати — двадцати самолетов. Это фашисты улетают, отбомбившись. Горько. Прозевали мы налет. Но почему же нас никто не подстраховывал?!
А командование уже мечет гром и молнии на нас. Конечно, ему виднее… Сгорел мой наградной лист, без дыма…
…Ленинград. Двое суток добирались мы до тебя, ты по-прежнему гордый и суровый стоишь на твердыне-земле и будешь стоять вечно. Такова воля всего народа. Я видел, как Большая земля помогает тебе. Я считаю себя ленинградцем, верным твоим бойцом. Ты моя вторая родина, с которой мы связаны кровью, голодом, стужей — всем, что пришлось испытать нам вместе. И как бы ни сложилась жизнь — я всегда останусь с тобой, дорогой мой Ленинград!