Ленинград — срочно...
Шрифт:
Все девчонки мечтали радистками стать: в тыл врага попасть. Поэтому, когда объявили, что из нас будут готовить радисток, мы обрадовались. На деле все оказалось далеко не так, как нам хотелось. Теперь реви не рези, а слезами горю не поможешь. На передовую нас не пошлют, здесь будем отсиживаться, да еще ни в коем случае нигде нельзя говорить о том, где мы служим.
…А я ведь поверила старшему лейтенанту Юрьеву! Высокий, голубоглазый, прихрамывает, сразу видно, боевой офицер. В кабинет девчонок по одной вызывает, вопросы задает, которые порой врасплох застают. Решили — разведчик он. Я прямо спросила его об этом. Юрьев хотел сначала шуткой отделаться, а потом серьезно
Не хотел Юрьев Катю Смирнову записывать, мол, мала, и семнадцати нет, ребенок! Но мы уговорили его. Дескать, пропадет девчонка, уже какой день голодает: родители погибли, карточки продовольственные потеряла, поэтому и замарашкой выглядит маленькой. Но она трудяга и комсомолка!
Повел нас Юрьев строем на Каменный остров. Пояснил: там находится штаб теперь уже вашего, девушки, радиобатальона. Мы, говорит, недавно в белокаменные хоромы переехали, а раньше по баракам мыкались. Место и вправду понравилось: на берегу Невки, кругом дубы-великаны, аллейки песочком посыпаны. В большом полукруглом дворце с колоннами госпиталь расположился. А наш штаб — двухэтажный, длинный-длинный дом, чуть в стороне, словно корабль.
— Вот здесь, девчата, — сказал Юрьев, — вы и жить, и служить будете. Подравняйтесь! Наш командир порядок любит.
Мы подтянулись, а Юрьев поднялся по ступенькам и скрылся за дверью. Вскоре он появился с усталым и мрачным подполковником. Едва Юрьев скомандовал: «Смирно!», как подполковник напустился на него:
— А это что за детский сад? — Он показал на Катеньку Смирнову. — Я же тебя инструктировал, каких нам бойцов надо!
— Сирота она, товарищ подполковник, жалко стало.
— «Жалко», — передразнил комбат. — А мне теперь кормящей мамашей быть прикажешь?!
Юрьев красный стоит. Чувствую, вот-вот сорвусь. Сдерживает одно: еще отчислят из разведчиц-радисток. Знала бы я, какой разведчицей буду, ни за что бы не стерпела такой грубости! Правда, напряженную обстановку разрядил батальонный комиссар — коренастый, рассудительный такой. Вышел он с девушкой-военврачом. Вот кому я обрадовалась! Это же та самая девушка, с которой я повстречалась осенью на Ладоге, когда нас отправляли в эвакуацию. Сразу вспомнилась пристань, одинокий, покосившийся рояль…
Комиссар говорил ласково, улыбаясь:
— Вот какие красавицы к нам прибыли! Ну, здравствуйте, дорогие, добро пожаловать!
Заулыбались и мы. А военврач спокойно скомандовала:
— Девушки! На-пра-во! В баню шагом марш!..
Смешными мы стали, надев форму. А может, жалкими? Гимнастерки нам велики, если бы не ремни, так они бы и подолы юбок скрыли. Худые ноги белеют выше голенищ сапог, будто карандаши. Мы опять выстроились перед штабом, и подполковник Бондаренко, приложив руку к козырьку фуражки, на этот раз торжественно объявил:
— Дорогие товарищи бойцы! Поздравляю вас с прибытием в наш радиобатальон!
Тут-то мы и узнали, что нас ожидает. Изучим радиотехнику и будем сутками сидеть в каких-то фургонах. Маша Савченко едва не расплакалась:
— Мы же из МПВО едва
— Ничего, все равно сбегу отсюда. Хоть санитаркой, лишь бы на передовую! — сказала Иванова, самая старшая из нас, ей уже двадцать два стукнуло.
— Ну и отправят в штрафную роту, — возразил кто-то.
— А штрафная, я слышала, всегда в самом пекле. Мне это и надо, — отпарировала Иванова, и все на нее посмотрели с уважением.
Я тоже подумала: «Здесь служить не буду. Пусть через штрафную роту, но уйду на фронт…»
Из дневника старшины Михаила Гаркуши:
«Принят кандидатом в члены ВКП(б). После мотаний по «дозорам» отозвали в штаб помощником начальника связи. Юрьев велел поселиться пока у него в кабинете. Удивительно только, почему меня назначили на эту должность, а не офицера?.. Вдобавок поручили мне и заботу о новом пополнении. Провожу занятия с прибывшими женщинами. В свободное время солдаточки распелись, расплясались, хотят концерт художественной самодеятельности устроить…»
У меня пока никаких изменений в биографии. На «семерку» приехал, а там Коля Калашников! У него медаль «За боевые заслуги» на груди сверкает…
В Мяглове все-таки неплохо. Больше всего, конечно, сам
«Редут» радует. Стоит на высотке и очень далеко «видит», что приходящие цели, что уходящие. Калашников рекорд поставил: за двести семьдесят километров «юнкере» разглядел и следил за ним по всему маршруту. Я тоже могу обнаружить цель километров за двести пятьдесят. Коля говорит, что станция так работает благодаря нашему инженеру. Я, конечно, заслуг воентехника не отрицаю. Но в Мяглово нам еще и сама местность благоприятствует, помех мало, а воздух какой-то особенный, родниковый. Далеко текут по нему радиоволны. Предложил я Калашникову и этот фактор записать в «Золотую книгу», даже пообещал картинку нарисовать — парящую, легкую. В ответ услышал суровую прозу: «Это надо еще проверить, Гарик. Вот изменится погода, проведем контрольные измерения… А ты пока импульсы рисуй». Коля парень обстоятельный.
Книгу, которую он пишет, действительно можно назвать золотой. Я старший оператор, а на этом «Редуте» новичок. Сколько времени нужно, чтобы освоить его, прочувствовать, сжиться с ним. Полистал книгу, в рисуночках разобрался, и что вы думаете? В первое же дежурство за экраном был спокоен: Калашников так подробно описал все «местники», импульсы от разных целей, что никакие неожиданности не пугают. Не книга, а диссертация. Я так и сказал ему: мол, быть тебе, Коля, доктором наук, после победы сразу защититься сможешь: есть ученый труд! А он в ответ показал на запись в «Золотой книге»: «Приобретенный боевой опыт и личное совершенствование старших операторов — результат критического отношения к своей и чужой боевой практике».
— Ясно? — спрашивает.
— Ничего не ясно.
— А то, Гарик, что это прежде всего наши ошибки, огорчения, удачи и неудачи. Они могли быть забыты спустя время. А так — мы их не только помним, но они нас еще и учат. Воевать, работать, жить — всему учат! Чтоб бомб на Ленинград как можно меньше падало.
— Выходит, то, о чем ты пишешь, нужно теперь, а потом, в будущем, и не пригодится?
— Как же не пригодится! Ведь это боевой опыт первых «редутчиков», понимаешь?! Он в историю войдет. Кстати, Гарик, кончится война — поступлю я в университет, историком хочу стать.