Леонид
Шрифт:
Но потом явилась догадка, что Президент дарит ему замысел спектакля. Не того, с балаганным рэп-батлом. А другого, о нем, Президенте, носителе русской тайны.
– Знаю одно, Леонид Леонидович, вы величайший русский лидер, которому нет равных в русской истории.
Федор Ильич уже отказался от прежнего театрального замысла. Он обожал Президента. Был предан ему безгранично. Его царственный облик, благородное сходство с помазанником делали Федора Ильича верноподданным престола. Федор Ильич был готов умереть за своего Президента, как умирали за царя и вождя. В нем созревал спектакль о Птице русской истории.
– Но видите ли, Федор
Режиссер изумился ясновидению Президента. Тот угадал его новый замысел, давал направление сюжету. Президент заказывал ему новую пьесу. Пьесу о себе самом. Ненавязчиво, иносказательно делал ему заказ, как цари и вожди делали заказы придворным художникам. И тогда появлялись великие оперы, дивные портреты, несравненные поэмы. Федору Ильичу выпала огромная удача. Ему Президент поручал эту государственную имперскую работу. Выделял из всех остальных режиссеров.
– Я учредил пост вице-президента. Для того чтобы найти героя, в которого могла бы вселиться Птица русской истории. Этот пост еще не занят. Вы, Федор Ильич, человек огромной творческой интуиции. Кто, по-вашему, мог бы занять этот пост?
– Нет, нет! – замахал руками Федор Ильич. Красные пятна все разом хлынули из-под ворота в лицо Федора Ильича, и оно стало багровым, как ошпаренное. – Даже и думать не хочу!
– Но вам все равно придется в вашей пьесе сделать этот выбор. Кто может стать героем новой русской эпохи? Быть может, нынешний Премьер-министр? Или кто-то из миллиардеров? Или какой-нибудь армейский генерал? Или руководитель разведки? Все достойны, все способны управлять государством.
– Я не буду писать эту пьесу, Леонид Леонидович! – в голосе режиссера задрожали слезы. – Не могу представить другое лицо на вашем месте. Пусть пост вице-президента остается не занятым. Вы незаменимы, Леонид Леонидович. Есть Президент Троевидов, есть и Россия. Нет Троевидова, нет и России. Нет и меня! Мы, русская интеллигенция, присягнули на верность России, на верность вам, Леонид Леонидович! Пусть делают со мной, что хотят. Выламывают руки. Подвешивают над огнем. Поднимают на дыбу. У меня был и есть только один Президент! – горло режиссера Рифленого бурлило. Он разволновался так, что жар преданности хлынул ему в голову, и его крашеные волосы стали седыми у корней.
Леонид Леонидович с удовольствием это заметил. Он умел рождать в людях обожание к себе. За этим иступленным обожанием было невозможно скрыть вероломство. Перед ним сидел обожатель, который никогда не предаст. А это было редкостью среди русских интеллигентов.
– Спасибо, Федор Ильич, за то, что навестили меня. Мне нравится замысел вашей пьесы о Птице русской истории. Обратитесь к Министру культуры, обсудите финансовые проблемы. А я ему позвоню.
Леонид Леонидович смотрел вслед уходящему режиссеру, затылок которого колыхался, как мягкое тесто.
Глава третья
В золоченом кресле, где минуту назад восседал режиссер, теперь находился «газовый магнат» Борис Генрихович Шаронов.
– Я шел по твоему дворцу, Леня, и знаешь что вспомнил? Как мы добывали навоз для наших участков. Один грузовик на двоих. А потом помогали друг другу его разбрасывать. Теперь ты сидишь в кремлевском дворце, и тебя встречают как государя-императора.
– Боря, я по-прежнему разбрасываю навоз. Только участок в одну седьмую часть суши.
Они засмеялись, два счастливца, проскользнувшие сквозь игольное ушко чудовищных лет. Баловни, уцелевшие среди смертельных катастроф. Победители среди множества проигравших и забытых.
– А что, скажи, стало с Коноваловым? Ну тот, который жил через дом от нас? Кажется, был профессор? – Леонид Леонидович глубоко вздохнул, словно ловил дым самовара, который разводил Коновалов, зазывал на чай соседей.
– Спился профессор. Я потерял его из вида. Он все бранил комитетчиков, пил, поминал жертвы репрессий. А потом пропал в какой-то кардиологической клинике.
– А Шульц? Он был чемпион Ленинграда по боксу. Убил кулаком бездомную собаку. Ездил на чемпионаты Европы.
– Он стал бандитом. Его пристрелили, то ли свои, то ли милиция. Я пару раз ему помогал, но видно пуля для него уже была отлита.
– А Филюгин? Помнишь, который заведовал кооперативом? Каждую вторую копейку клал себе в карман. Он-то как?
– Он, Леня, теперь в Англии, в банке «Барклай». Помогал мне кредитоваться, когда я строил завод в Тобольске.
Леонид Леонидович предавался воспоминаниям о той поре, когда на крохотных садовых участках зацветали первые яблони, и садоводы устраивали праздник урожая, угощали друг друга плодами, наливали в стаканы шипучий сидр.
– Слушай, Леня, приезжай-ка ты ко мне на Ямал. Увидишь завод. Это настоящее русское чудо. В мерзлоте, на берегу Ледовитого, стоит красавец! Атомные ледоколы. Газовозы, как плавающие города. Ты же об этом мечтал. Без тебя я бы не совладал. Под твою гарантию строил. Банки под твое имя давали кредиты. Ты с королем Испании договаривался о поставках. В Японии обеспечил рынок. Приезжай, отдохнешь душой.
– Хочу посмотреть. Устал от правозащитников, законников, от дураков в правительстве, от силовиков-дуболомов, от шелестящих дипломатов. Хочу увидеть, как в Арктике Россия строит порт, завод, город. Иначе зачем мне быть Президентом?
– Кстати, Леня, мне нужно получить лицензию еще на несколько газовых месторождений. Министр природных ресурсов упрямится. Дескать, места естественного проживания ненцев. Что-то про оленей, про ягель, про чумы. Ты поговори с дураком. Скажи, я всех ненцев переселю в чумы с газовым отоплением. Кстати, твоя доля в моей компании увеличится.