Леопард
Шрифт:
Олтман медленно кивнул:
— Слишком тяжелое бремя, чтобы возлагать на чужие плечи. Так вот зачем вы пришли сейчас? Чтобы с этим покончить?
Взгляд Харри еще с первой минуты стал прочесывать помещение на предмет чего-нибудь спиртосодержащего, и сейчас пошел по второму кругу.
— Я пришел, чтобы попросить прощения. Что не могу для него это сделать.
— За это вам не нужно просить прощения. Лишить жизни — это не то, чего человек может требовать от других, тем более от собственного сына.
Харри уронил голову на руки. Тяжелую и твердую, как шар в боулинге.
— Однажды я сделал это, — сказал он.
Вместо того
— Помогли умереть?
— Нет, — ответил Харри. — Отказался помочь. Моему худшему врагу. У него неизлечимая, смертельная болезнь, которая сопровождается мучительными болями. Его медленно душит собственная съеживающаяся кожа.
— Склеродермия, — сказал Олтман.
— Когда я арестовывал его, он нарывался на выстрел. Мы были с ним вдвоем на вышке трамплина, только он и я. Он убил бессчетное число людей, он причинил вред мне и тем, кого я люблю. Изувечил. Я наставил на него револьвер. Только двое — он и я. Самооборона. Я ничем не рисковал, если бы пристрелил его.
— Но вам больше хотелось, чтобы он страдал, — сказал Олтман. — Смерть была бы слишком легким выходом.
— Да.
— И сейчас вы чувствуете, что поступаете точно так же с собственным отцом, вы оставляете его страдать и не позволяете умереть.
Харри потер затылок:
— Это не потому, что я придерживаюсь принципа, что жизнь священна, и тому подобной чуши. Чистой воды слабохарактерность. Трусость это. Черт, неужели у вас здесь ничего нет выпить, Олтман?
Сигурд Олтман покачал головой. Харри не понял, был ли это ответ на его вопрос или на сказанное прежде. Может, и на то и на другое.
— Невозможно просто взять и отбросить собственные чувства, Харри. Не пытайтесь обойти тот факт, что вами, как и всеми остальными, управляют представления о добре и зле. С точки зрения логики, возможно, этим представлениям не хватает доказательной базы, но все равно они глубоко-глубоко закрепились в нас, точно якорь на дне. Добро и зло. Возможно, вам что-то такое сказали в детстве родители, или бабушка прочитала сказку с моралью, или в школе произошла какая-то несправедливость и заставила вас основательно задуматься. Или все эти полузабытые вещи, вместе взятые. — Олтман наклонился вперед. — Якорь — на самом деле довольно удачный образ. Вы, возможно, не видите его в глубине, но все равно не можете сдвинуться с места, только ходите по кругу, ведь он — это вы сами. Попытайтесь это принять, Харри.
Харри смотрел вниз на свои сложенные руки.
— У него такие боли…
— Физическая боль — не самое страшное из того, что приходится испытывать человеку, — произнес Олтман. — Поверьте мне, я вижу это ежедневно. И смерть не самое страшное. И даже не страх смерти.
— А что же тогда?
— Унижение. Лишение чести и достоинства. Когда ты голый, когда отвержен всеми. Это самое ужасное наказание, все равно что похоронить человека заживо. И единственное утешение — что сгниешь сравнительно быстро.
— М-м-м… — Харри долго смотрел на Олтмана. — Может, у вас в шкафу все-таки есть что-нибудь, чтобы разрядить обстановочку?
Глава 45
Допрос
Этой ночью Микаэлю Бельману снова приснилось свободное падение. Одиночное восхождение в Эль-Чорро, [102] недосягаемая вершина, склон, обрушивающийся
102
Эль-Чорро — популярный у скалолазов район недалеко от Малаги в Испании.
Микаэль вытер яичный желток в уголке рта, поднял глаза на Уллу, стоящую за спиной, и она тут же налила ему кофе. Она научилась определять, когда он покончит с едой, чтобы налить ему кофе, потому что это следовало делать именно тогда и ни секундой раньше. Кофе должен быть горячий и в синей чашке. И это была только одна из причин, по которым он ценил Уллу. Другая причина заключалась в том, что жена была в прекрасной форме, по-прежнему притягивая к себе взоры на различных светских мероприятиях, куда их теперь приглашали все чаще и чаще. Как-никак Улла считалась настоящей королевой красоты Манглерюда, когда они стали встречаться, — ему было тогда восемнадцать, а ей девятнадцать. Третья причина состояла в том, что Улла, особо не акцентируя собственной самоотверженности, отказалась от мечты о высшем образовании ради того, чтобы он мог всецело сосредоточиться на своей работе. Но три самые веские причины сидели тут же за столом и спорили, кому достанется пластмассовая игрушка из коробки с корнфлексом и кто будет сидеть сегодня впереди в машине, когда мама повезет их в школу. Две дочки, один сын. Три превосходные причины ценить женщину и то, что их гены так прекрасно дополнили друг друга.
— Ты сегодня вечером тоже поздно? — спросила она и украдкой погладила его по волосам. Он знал, что ей нравятся его волосы.
— Допрос может затянуться, — сказал он. — Сегодня начинаем работать с подозреваемым. — В газетах в течение дня появится то, что они уже знали: арестованный — Тони Лейке, но Бельман принципиально соблюдал профессиональную тайну даже дома. И это, кстати, оправдывало себя, позволяя регулярно объяснять поздний приход: «Дорогая, об этом я не имею права говорить».
— А почему вы не допросили его вчера? — поинтересовалась Улла, укладывая детям бутерброды в коробки для завтраков.
— Нам нужно было собрать больше фактов. И закончить обыск в его доме.
— Что-нибудь нашли?
— Я не могу рассказывать подробности, дорогая, — сказал он и устремил на жену сокрушенный взгляд: профессиональная тайна!
Поскольку Улла на самом деле коснулась довольно деликатной сферы. Ни Бьёрн Холм, ни другие эксперты-криминалисты не нашли во время обыска ничего, что можно было бы непосредственно привязать хоть к какому-то из убийств. Но пока, к счастью, это не так важно.
— Ничего, посидит в КПЗ ночку, может, станет разговорчивее, — сказал Бельман. — Будет более восприимчивым, когда мы начнем. Ведь начало допроса всегда важнее всего.
— Правда? — спросила Улла, и он по голосу понял, что интерес напускной.
— Я должен бежать. — Он встал и чмокнул ее в щеку.
Он действительно ценил Уллу, правда. Самая мысль о том, чтобы отказаться от нее и детей, от того, что служило ему опорой и системой жизнеобеспечения и позволило сделать ставку на карьеру, перейти в другое сословие, — это, разумеется, абсурд. Последовать сердечному порыву, бросить все ради влюбленности, или что оно там на самом деле, — утопия, о которой можно разве что мечтать, про себя или вместе с Кайей. Впрочем, мечты у Микаэля Бельмана были более масштабные.