Лермонтов
Шрифт:
Но вот наконец вешатель скончался и граница открылась. «Я не знаю путешествия более легкого, покойного и приятного, чем путешествие по России. Услужливость всякого рода, приношения всякого вида всюду сопутствуют вам: каждый человек с положением говорит по-французски и тотчас отдает в ваше распоряжение свой дом, свой сад, свой экипаж… Денежные детали для путешественников по России не существенны. С того момента, как вас узнали или снабдили хорошими рекомендациями, путешествие делается одним из самых дешевых».
Дюма не преувеличивает: Россия, чествуя прославленного европейца, явно хотела перещеголять самого Монте-Кристо.
Дюма ехал дорогой Лермонтова:
«Мы перерезали территорию Шамиля… Странная машина – человеческий ум. Знаете ли, чем занимался мой ум за это время? Невольными воспоминаниями и невольным переводом на французский язык оды Лермонтова, с которой меня познакомили в Петербурге и о которой я даже совершенно забыл. Ода называется “Дары Терека”… Никакой шум не соответствует лучше поэтическому размеру, как шум реки».
Дюма ехал дорогой Лермонтова.
Ту же дорогу осиливала умирающая Евдокия Ростопчина, сопровождаемая в одиноком своем путешествии лермонтовской строкой: «Мы шли дорогою одной».
Нет, нет, милый Михаил Юрьевич, разными! И смерти нам Господь разные послал.
Дюма путешествовал.
Евдокия Петровна умирала.
Стояло лето 1858 года. Евдокия Петровна занемогла еще прошлой весной, но ни она сама, ни домашние не хотели видеть болезни, объясняя ее печальными обстоятельствами. Дома – ад. Девочки пугливы, робки, дурно одеты. Муж раболепствовал перед тронувшейся умом матерью. Чтобы угодить ей, часами низал ожерелья из стеклянных бусин в подарок крепостным новобрачным: грошовое благотворительство было вторым, после разноцветных попугаев, хобби Ростопчиной-старшей. Свекровь, не выходя из своих покоев (не комнаты, а вольеры для экзотических птиц), знала о каждом шаге невестки: и кто в гости зашел, и о чем говорил, и до какого часа сидели.
Когда-то Катюша Сушкова, кузина, завидовала ее апартаментам, особенно кабинету. В последние годы, когда обстоятельства заставили Ростопчиных переехать к свекрови, у Евдокии Петровны не то что кабинета – гостиной не было: спальня, темная каморка и комната для прислуги. Это было все, что соблаговолила выделить неугодной невестке графиня Екатерина.
Додо, уже больная, продолжала выезжать и, целуя дочерей, которых отец и бабка не выпускали из дому, объясняла: «Меня упрекают в том, что я люблю выезды и стараюсь не оставаться дома. Пусть бы мои обвинители попробовали, какова моя домашняя жизнь».
Девочки не возражали, они обожали мать.
Но год назад в обществе домашний врач хозяйки, сидевший во время обеда визави с Додо, вполголоса сказал приятелю графа Андрея Федоровича: «Предупредите графа Ростопчина, его жена опасно больна, у нее все признаки рака…»
Ростопчин, женившийся от нечего делать и долгие годы изводивший жену тайной ревностью к ее писательской популярности, к ее отдельной, независимой от него жизни, перед лицом смертной беды повел себя неожиданно: затосковал, растерялся, не спросясь у матери, кинулся в Петербург, к знаменитому спириту Юму: молва утверждала, что на счету у кудесника несколько чудесных исцелений. Умолял, обещал бешеные деньги, но Юм отказался, сославшись на то, что болезнь запущена.
Граф был еще в Петербурге, когда в Москве объявился Дюма. Знаменитый
Евдокия Петровна принялась за работу. Она всегда писала легко и даже слегка кокетничала этим, хотя и понимала, что легкость, без приложения труда на обработку, вредила достоинству ее слога. Но жизнь бежала так быстро, а издатели теребили, им нужно было имя, делающее сбор.
Заказ Дюма требовал не просто обработки, а тщательной отделки слова и фразы, да и сюжет исключал украшения и небрежность; впервые в жизни Додо писала просто и чисто:
«Созрев рано, как и все современное ему поколение, он уже мечтал о жизни, не зная о ней ничего, и таким образом теория повредила практике. Ему не достались в удел ни прелести, ни радости юношества; одно обстоятельство, уже с той поры, повлияло на его характер и продолжало иметь печальное и значительное влияние на его будущность. Он был дурен собой, и эта некрасивость, уступившая впоследствии силе выражения, почти исчезнувшая, когда гениальность преобразила простые черты его лица, была поразительна в его самые юные годы. Она-то и решила его образ мыслей, вкусы и направление молодого человека с пылким умом и неограниченным честолюбием».
Работа продвигалась медленно. Иногда по одной фразе в день. Боли становились все мучительней, передышки случались все реже и делались все короче, опиум больше не действовал.
«Главная его прелесть заключалась преимущественно в описании местностей: он сам, хороший пейзажист, дополнял поэта – живописцем; очень долго обилие материалов, бродящих в его мыслях, не позволяло ему привести их в порядок, и только со времени его вынужденного бездействия на Кавказе начинается полное обладание им самим собою, осознание своих сил и, так сказать, правильное использование своих различных способностей».
Сентябрь подходил к концу, а графиня все еще не могла исполнить заказанную ей работу. Обессилев от болей, посылала дочерей к Иверской Божией Матери: ставить свечи и молиться, чтобы смерть положила конец ее страданиям.
Дочери торопливо исполняли комиссию и стремглав бросались домой в страхе не застать мать в живых.
А Евдокия Петровна работала, и фраза ее была точна, как скальпель уже ненужного ей хирурга:
«Возможно ли, – сказал он секундантам, когда они передавали ему заряженный пистолет, – чтобы я в него целил?
Целил ли он? Или не целил? Но известно только то, что раздалось два выстрела и что пуля противника смертельно поразила Лермонтова. Таким образом окончил жизнь… поэт, который один мог облегчить утрату, понесенную нами со смертью Пушкина. Странная вещь! Дантес и Мартынов оба служили в Кавалергардском полку».
Письмо графини Ростопчиной, как и договаривались, Дюма получил в Пятигорске, но ответить не смог: Евдокии Петровны Ростопчиной-Сушковой уже несколько недель как не было в живых.