Лермонтов
Шрифт:
В том, что через двадцать шесть лет после самоубийства Михаила Васильевича Арсеньева, преображенная любовью к внуку, помягчела к беспутному и странному мужу, ничего удивительного нет. Удивительно, что сумела угадать за безумным и безнравственным его концом «ум и добродетель». А угадав это, понять, что и Мишель – той же, чуждой столыпинскому здравочувствию, природы: «…Нрав его и свойства совершенно Михаила Васильевича». Понять это в Мишеньке значило: простить это Михаилу Васильевичу. Елизавета Алексеевна простила. «И легче стало». Но не надолго. К привычным от рождения заботам о здоровье прибавилась еще одна, потребовавшая предельного напряжения душевных сил. Отныне вся ее недюжинная энергия, вся зоркость ее пристрастия подчинены одному: сохранить, уберечь, оборонить, не дать пропасть. Между тем внук «несчастной,
Выход? Работать. Работать, пользуясь каждой возможностью увильнуть от «службы царской». И Лермонтов работал.
Стояли морозы. «Снег в сажень глубины, лошади вязнут… и соседи оставляют друг друга в покое», – писал он из заметеленных Тархан в Петербург Раевскому. К 16 января 1836 года были готовы три акта «Двух братьев». Теперь он писал четвертый, последний, и никак не мог отдаться работе целиком. Раевский молчал, и это ничего хорошего не предвещало. Но Лермонтов все-таки заставлял себя, несмотря ни на что, в одно и то же время садиться за письменный стол. Пьеса шла и не шла… Драматургия той поры, когда дело касалось того, что происходит между мужчиной и женщиной, когда они любят друг друга, еще не умела обходиться без грубого романтического грима. Вещь не получалась, и Лермонтов, доведя текст до формального конца, потерял к ней интерес. Отпуск, однако, еще не кончился, и он, одним махом, используя готовый онегинский размер, решил проверить, годится ли его перо, уже вроде бы навострившееся извлекать поэзию из предметов самых обыденных, на что-нибудь более дельное, нежели лейб-гвардейская бурлесковая «одиссея». Попробовал и в несколько завьюженных ночей набросал забавную провинциальную историйку. Тональность задал веселенький опереточный мотив, самостийно сложившийся при въезде в Тамбов, в котором уволенный в отпуск корнет и переночевал, дабы не заблудиться в метели, да еще и навестить старого приятеля по Университетскому пансиону, Иосифа Романовича Грузинова, того самого, кому некогда посвятил одно из дружеских посланий («К Грузинову», 1829).
Тамбов на карте генеральнойКружком означен не всегда;Он прежде город был опальный,Теперь же, право, хоть куда!Все правда! При царе Алексее Михайловиче в безвозвратные тамбовско-пензенские края ссылали бродяг и фальшивомонетчиков. А как погубернаторствовал на опальной Тамбовщине Гаврила Романович Державин, и сам в те годы полуопальный, приосанился Тамбов, на многих картах имперских кружком отметился. И даже мостовыми обзавелся. Полвека минуло, а не окривели три главные улицы, певцом Фелицы из любви к гармонии спрямленные, и будочники, как и при нем, в будках торчат – для стройности градоустройства, приличия и порядка, и трактиры с номерами для господ мимоезжих благоденствуют. Один – «Московский», а другой – «Берлин». Ничего не скажешь, славный городишко. Одна беда – скука.
Грузинов же, служивший в суде, видимо, и рассказал школьному приятелю о местных картежниках. И даже дом, где по ночам ведется большая игра, указал. Все эти подробности раскопал Борис Илешин, опубликовавший некогда в «Неделе» (1985, № 23) заметки о «Тамбовской казначейше».
Он же, сославшись на Л.Прокопенко, рассказал, что и фамилию героя «Казначейши», и даже чин его – штаб-ротмистр Гарин – Лермонтов не выдумал.
В «Маскараде» страшный и странный мир постоянных игроков предстает в столичном антураже. «Тамбовская казначейша» предлагает провинциальный вариант: грубый, но простодушный. Лермонтов назвал поэму «сказкой»; то же слово употребляет В.Белинский, однако «сказочка», даже если понимать этот термин так, как понимали его в ту пору (нравоучительный анекдот, повествовательный «концентрат» с напряженным сюжетом и парадоксальной развязкой), рождена отнюдь не поэтическим воображением. Известно, к примеру, что генерал Пассек, любимец Екатерины, выиграл в карты у одного из своих подчиненных красавицу-жену и, назначенный губернатором Могилева, увез ее с собой.
Провинциальный анекдот о тамбовском казначее, красавице-казначейше и влюбленном улане, хотя и ведет поэму, не исчерпывает ее содержание. Затейливость анекдота позволяет сцепить сцены из провинциальной жизни в стройное и цельное повествование. Благодаря отпускной шалости отпускного гусара заштатный Тамбов на литературной карте
Январь между тем подходил к концу. Небо прояснилось, открывался отличный санный путь. Елизавета Алексеевна считала уже не дни, а часы до разлуки. Михаил Юрьевич тоже считал, и даже с тайным нетерпением. Он соскучился и по Петербургу, и по Царскому, и по необременительному гусарскому дружеству. Чувство было приятным – издалека, на расстоянии его хватило почти на целую строфу:
О, скоро ль мне придется сноваСидеть среди кружка родногоС бокалом влаги золотойПри звуках песни полковой!Укладывая исписанные бумаги в дорожную шкатулку, Лермонтов проглядывал текст – в некоторых местах «Казначейша» не дотягивала до заявленных во вступлении кондиций («Пишу Онегина размером, / Пою, друзья, на старый лад»). Но сейчас это не имело значения. Печатать тамбовскую сказочку Михаил Юрьевич и не собирался. Все честолюбивые надежды его были пока еще связаны с «Маскарадом». Правда, в дороге он мысленно попробовал переделывать в роман и «Двух братьев». Получалось так себе, проза не стихи, в уме не складывалась. После неудачи с «Вадимом», прозы, даже заключившей союз с сочным русским стихом, Лермонтов слегка побаивался. И думать, и говорить, и изображать стихом было не то чтобы легче, а как-то сподручнее. В стихах он был и откровенней, и точней, и тем не менее… Ни теченье века, ни современный человек в роман в стихах, как это было, когда Пушкин затеял «Онегина», уже не укладывались. Онегинская строфа, великолепно передававшая дух легкости преддекабристской поры – времени больших ожиданий, не годилась ни для описания, ни для осмысления жизни, оставшейся, если вспомнить байроновскую «Тьму», «без солнца и света». Чтобы выразить вязкий дух безвременья, требовался психологический роман в прозе.
При расставании Лермонтов взял с бабушки слово: к началу мая, когда в Петербурге с началом дачного сезона упадут цены на городские квартиры, приехать насовсем. Он сам все уладит: и дом подходящий отыщет, и карету присмотрит. Деньги ведь теперь есть, да и он сэкономит; как приедет, от прежней квартиры откажется. Все равно лето на носу, а летом из Царского не вырвешься: каждый день маневры. А понадобится, можно и у дядюшки, Никиты Арсеньева, остановиться: дом большой и гостям рады.
Елизавета Алексеевна колебалась. Никола Зимний хорошие цены на хлеб установил, правильно сделала, что не стала с осени продавать. Да и трудно ей весеннюю дорогу перемогать. Теплой погоды ждать надобно. Ну, и за посевной приглядеть не худо. Что посеешь, то и пожнешь. Нет, нет, конец мая, раньше не выйдет…
Но Михаил Юрьевич все-таки упросил бабушку так надолго в Тарханах не задерживаться. Ежели, мол, выехать 29 апреля, как раз к Пасхе в Петербурге будет. Уж очень ему одному тоскливо, а в Пасху, лишь вспомнит Тарханы, как яйца в зале катали, и куличи, что грибы подосиновые, рядком по росту выставленные, и дух их ванильный, так и совсем невмочь.
31 марта 1836 года Лермонтов прибыл в Петербург.
Было холодно и мокро. По городу вновь, как три года назад, бродила невесть откуда взявшаяся новая хворь. Болезнь называлась гриппом и кроме головной боли и ломоты приносила сплин. Чтобы отвлечься, Михаил Юрьевич упросил сослуживца продать заводскую, «хороших выкормков», настоящую строевую лошадь. Покупка была не по средствам, пришлось поклониться милой бабушке: «На днях я купил лошадь у генерала и прошу вас, коли есть деньги, прислать мне 1580 рублей; лошадь славная и стоит больше…»
Новая игрушка чуток развлекла, но ненадолго: грипп оказался «с хвостом». Полковой доктор посоветовал взять длительный отпуск для лечения на Кавказских Водах. Начальство, вопреки обыкновению, дало согласие. А тут еще это ужасное событие на пироскафе…
«Некая госпожа Столыпина, – писал А.Я.Булгаков дочери, – провожала своего сына в Кронштадт, этот сын должен был ехать за границу, он служил в конной гвардии; он сел на палубе на скамейку, вдруг у него закружилась голова, и он падает в воду, это было в 4 верстах от Английской набережной. Ты знаешь, как быстро идут пароходы, так что не только не могли подать ему никакой помощи, но даже не было возможности найти тело. Вообрази себе состояние… матери, бывшей там с другими родственниками, чтобы проводить молодого человека».