Лермонтов
Шрифт:
Через несколько дней, когда стали известны подробности, Булгаков дополнил краткий сюжет:
«Свидетель-очевидец рассказывал про трагическую смерть бедного Столыпина. Когда он упал, княгиня Лобанова с дочерью, бывшая тут же, упали в обморок, думая, что злополучным был молодой Лобанов, находившийся возле Столыпина. Какой-то англичанин и матрос тотчас бросились в шлюпку. Англичанин поймал руку Столыпина, но тот был в перчатке, и рука англичанина скользнула: тело скрылось, оставив над волной его фуражку. К несчастью, у Столыпина было в кармане на 10 тыс. рублей золота, которое он взял с собой, быть может, эта тяжесть способствовала тому, что он пошел ко дну: дело в том, что тела больше не видели. Отчаяние семьи заставило вернуться к Английской
Нелепая гибель Павла Григорьевича ужаснула Петербург. Даже Наталья Николаевна описала сие происшествие в письме к мужу. Пушкин разволновался: «Утопление Столыпина – ужас! неужто невозможно было помочь?»
Елизавета Алексеевна, получив страшную весть, бросила все дела. Всю дорогу терзалась, кляла себя. Зачем завидовала Наташе? Зачем хвалила на людях ее детей? Неужто сглазила? Сначала Николенька, а теперь вот Павел? Ну, с Павлом – несчастный случай. А с Николенькой что? От рождения ничем, даже насморком, не страдал. Смеялся, шутил, новый мундир примерял и вдруг рухнул… Товарищи даже решили, что прикинулся – тормошат, ругаются, зачем пугаешь, – а он без дыхания.
Но это Елизавета Алексеевна.
А что же Лермонтов?
Известно, что и в апреле, и в самом начале мая 1836 года Михаил Юрьевич находился в окружении родственников. Его письма к бабушке наполнены сведениями об их намерениях и планах. Судя по этим письмам, за границу собирался не только утонувший Павел Григорьевич, но и Наталья Алексеевна. Трудно предположить, что Лермонтов пренебрег родственными обязанностями в таком приятном деле, как проводы тетушки и кузена, это же была прогулка, верный способ рассеяться, справиться со сплином. В.Мануйлов, ссылаясь на переписку Арсеньевой, связывает долгое недомогание поэта с трагической смертью кузена. Действительно, Лермонтов был с детства дружен с детьми Натальи Алексеевны и Григория Столыпиных, особенно со своим ровесником и однокашником по юнкерской школе Николаем. И когда тот внезапно, не болея, умер, был опечален. Но это несчастье не помешало ему написать такую почти шутливую записку:
«Милая кузина! Я с восторгом принимаю ваше любезное приглашение и, конечно, не премину явиться с поздравлением к дяде, но после обеда, ибо, к великому моему огорчению, мой кузен Столыпин умер позавчера, и, я уверен, вы не сочтете дурным, что я лишу себя удовольствия видеть вас на несколько часов раньше, чтобы пойти исполнить столь же печальную, сколь и необходимую обязанность».
Печальная, но необходимая обязанность – и долгая серьезная болезнь? Разница реакций объяснима лишь в случае, если Лермонтов был на пироскафе и Павел Григорьевич на его глазах упал за борт. И не в раздражительности нервов дело. Лермонтов, привыкший «анатомировать» каждое свое душевное движение, не мог не задать себе несколько горьких вопросов: почему ни он, ни другие родственники не сделали того, что сделал англичанин – следуя спортивному кодексу чести, и матрос – по профессиональной обязанности? Что помешало им, гвардейским офицерам, оказать помощь? «Холод тайный» или рабий страх за собственную жизнь? Какой механизм не сработал и почему? К горьким мыслям примешивалось и раздражение: уж эти Столыпины! Десять тысяч золотом в кармане гвардейского офицера? Словно он провинциальный купец, боящийся расстаться со своей «казной», а не русский дворянин? Нет, в этой стране все рабы – даже господа.
И все-таки с приездом бабушки сначала хворь, а потом и сплин прекратились сами собой. К тому же Елизавета Алексеевна приехала не с пустыми руками – с целым табунком выращенных в пензенских степях маленьких резвых «башкирок». Лошадки в упряжке были чудо как хороши. Мишель на пару с Алешкой-Монго гнали их, не жалея, до Царского и обратно, так гнали, что ветер свистел в ушах, а тем хоть бы хны – даже не вспотели. А осенью, как двор перебрался в город и кончились чуть не ежедневные парадировки, он обновил
«Княгиня Лиговская»… Не ища, он сразу нашел имя роману. Название звучало по-петербургски, но прятало дорогое середниковское воспоминание – об их тайном, торопливом (обязательно успеть к вечернему чаю!) побеге в деревеньку Лигачево. И как от беседки по обрыву спускались, и лодку отвязывали, и Варвара все оглядывалась на середниковский берег – не видит ли кто. А потом уж он торопил, а она разглядывала да разглядывала лигачевские изукрашенные резьбой избы – что ни наличник, то диво дивное! А вот то крылечко, видишь… А эти воротца… А помнит ли ее сиятельство княгиня Вера Дмитриевна Лиговская, как звали управляющего деревенькой-игрушкой? Злодея того самого, по наущению коего тетенька Екатерина Аркадьевна перевела лигачевцев с оброка на барщину? С любимым ремеслом разлучила? Вряд ли. Он-то помнит. Господин Бахметев в середниковских управляющих числился.
Вот так-то, Варвара Александровна, теперь уж навеки Бахметева.
На лету поймал Лермонтов и фамилию для героя романа: Печорин. Фамилия гуляла по Петербургу все лето 1836 года. Весь город только и говорил, что о деле Печерина. Изменив в ней всего одну гласную букву, Лермонтов окрестил своего Жоржа. Это была настоящая, а не выдуманная на театральный манер дворянская фамилия. И в то же время в ней был намек: она связывала центральную фигуру его петербургской хроники с пушкинским Евгением Онегиным: Онега – Онегин; Печора – Печорин.
Владимир Сергеевич Печерин, блестяще одаренный молодой человек, по окончании университета был послан на казенный счет за границу – для усовершенствования в науках (он специализировался по классической филологии). За границей Печерин пробыл почти два года. Жил в Риме, Неаполе, объездил большую часть Европы. Возвращался Печерин на родину с удрученным сердцем: Россия показалась ему тюрьмой, над вратами которой начертано из Дантова Ада: «Оставь надежду всяк сюда входящий». И вскоре весь его «катехизис» «свелся к простому выражению: “Цель оправдывает средства”. Мне не позволяют быть львом; хорошо же, станем на время лисицею! Обманем своих тюремщиков».
Письмо Печерина, из которого взята вышеприведенная цитата, ходило по обеим столицам в списках. Список, принесенный в дом на Садовой Святославом Раевским (он продолжал жить у Арсеньевой), был сделан рукой цензора А.В.Никитенко, лично знавшего «государственного преступника». Сюжет дорогого стоил, но Лермонтов не соблазнился: случай Владимира Печерина был случай исключительный, а роман, который он собирался не только написать, но и белодневно, подцензурно издать, задуман об ином человеке – человеке как все.
Находкой была не только фамилия проштрафившегося приятеля Александра Васильевича Никитенко. Истинным кладом для создателя петербургской хроники, которая, по замыслу автора, как мощный насос должна была вытянуть и втянуть в себя все характерное или, как тогда говорили, характеристическое – все, что взбучивалось на поверхности столичного общежития, был, без сомнения, и сам Никитенко. Служил он в Цензурном комитете, но служба, при всей ее хлопотности, оставляла достаточно свободного времени, ибо любопытно-дотошный Александр Васильевич поспевал всюду, а ночами отчитывался своему «Дневнику»: