Лес рубят - щепки летят
Шрифт:
— Еще лишний человек на твою шею…
— Что об этом толковать. Лучше нам стесниться, чем видеть, как он сделается негодяем. Ты лучше о том скажи, как мы растолкуем это Марье Дмитриевне.
Катерина Александровна задумалась; она понимала, что это действительно самая трудная сторона задачи. Но покуда она еще надеялась справиться с матерью и выбрала первую удобную минуту для объяснения. Марья Дмитриевна замахала руками, несмотря на то, что ей очень хотелось видеть Мишу постоянно около себя, она сразу остановилась на своей обычной мысли, что будет, если Александр Прохоров бросит Катерину Александровну, а с ней и всю семью. Сколько ни старалась Катерина Александровна доказать неосновательность этой мысли, Марья Дмитриевна и слушать не хотела.
— Другое дело, Катюша, если бы он был твой муж, — говорила она, — а то ведь все они так-то обещают золотые горы, да ничего не делают. Возьмет да бросит, вот тебе
— Да поймите, что он не такой… Впрочем, если только это вас останавливает, то этой помехи скоро не будет… Я скоро повенчаюсь с Сашей…
— Ну, тогда дело другое.
Разговор кончился, Катерина Александровна передала его содержание Александру Прохорову. Он заметил, что дело, значит, обстоит благополучно, так как Мишу ранее весны нечего брать из училища на праздную жизнь дома; весной же можно будет взять его и, подготовив летом, отдать в гимназию в начале следующего учебного года. Весной предполагалось сыграть и свадьбу, так как в приюте «машина была в полном ходу», как выражалась Катерина Александровна, и сама Катерина Александровна настолько подготовилась, что могла сдать и экзамен на звание домашней учительницы, и экзамен для слушания лекций повивального искусства. Молодые люди успокоились насчет будущности Миши и заметили, что им не придется быть такими же безучастными свидетелями гибели этого ребенка, какими они были при постепенной гибели Скворцовой. Но покуда они работали и учились, покуда они жили, отдаваясь всем тревогам дня, за их спинами, за ширмами спальни Марьи Дмитриевны шли толки о них, готовившие отпор исполнениям их планов. Марья Дмитриевна отрапортовала своему высшему начальству, что «сам-то» хочет взять ее Мишу из казенного училища. Высшее начальство неодобрительно нахмурило брови.
— Что же, такого же разбойника хочет приготовить, как сам? — произнесло оставленное в бездействии колесо общественной машины. — Мало, видно, их таких-то, так детей вербовать вздумали… Что же, вы согласились?
— Нет, батюшка Данило Захарович, не согласилась, не согласилась! Говорю, пусть сперва женятся, а сама, знаете, думаю: оттяну дело, чтобы с вами, отец родной, посоветоваться…
— Умно сделали! — одобрил Данило Захарович. — Сами развратничают и бог знает, какие дела делают, — так еще мало, хотят детей тому же научить… Не только жить нельзя детям у них, но пускать детей к ним не следует. Я и своему Леньке запретил бы ходить в этот вертеп, если бы не проклятая математика… В институте, когда Лидя туда поступит, отдам распоряжение, чтобы не пускали их ни ногой.
Марья Дмитриевна смутилась.
— Они повенчаются, батюшка, повенчаются, — оправдывала она дочь и будущего зятя.
— Да толку-то что? В их головах яд, каждое их слово отрава… Этого никаким венчанием не уничтожишь… Вот что страшно! Сами они идут в пропасть и других за собой тащут… Что касается до меня, то я сам ноги не положил бы на ваш порог, если бы не вы. Вас мне жаль…
— Не оставьте уж меня, батюшка! На вас одна надежда! С кем же мне и посоветоваться, как не с вами? У них то споры идут, то книжки в руках, — к ним и не подойдешь, а ведь тоже душу отвести хочется, расспросить, как и что… Вы вот все это мне распишете, во все вникнете, а без вас ровно в тумане каком хожу… Известно, они — молодой народ, ветер у них в голове…
— Не ветер, а злоба, неуважение, презрение к нам, старикам. Вы бы почитали, что он пишет… Впрочем, вы грамоте-то не обучены… Возмутители просто…
— Что же это, батюшка, про меня что-нибудь? — спросила Марья Дмитриевна в недоумении. — Я, кажется…
— Не про вас, а вообще про нас, про стариков… Они нас ни за что считают, они нас уморить бы хотели… Вы думаете, вы им не в тягость?
— В тягость, батюшка, в тягость! — заплакала Марья Дмитриевна. — Да разве я виновата, что бог смерти не дает… Хожу я как сирота какая… Конечно, грех жаловаться, всего теперь у нас вдоволь, комнатка у меня, хозяйка я полная, ну и тоже грубостей никаких не слышу, ласково обращаются… Тоже это в шутку сам-то Александр-то Флегонтович говорит: «Куда ни пойдешь, а все к Марье Дмитриевне под крылышко тянет пирожков ее поесть…» Конечно, я ему угождать за это стараюсь… А все же поговорить-то мне не с кем… Ведь не с кухаркой же мне компанию вести, тоже ведь помню я, что мы благородные… Их же срамить не хочу! А они что?.. Все шуточками, да шуточками со мной, а у меня сердце ноет, грудь давит… Ведь тоже я мать, чувствую я…
— Да разве они это понимают?
— Где уж им, батюшка!..
Долго и часто шли беседы в подобном роде, и Марья Дмитриевна все сильнее и сильнее «чуяла недоброе» в то время, когда лица Катерины Александровны и Александра Флегонтовича цвели полным счастием и спокойствием, когда молодые люди жили полной жизнью, когда у них являлись сожаления только
Марья Дмитриевна, живя теперь в довольстве, не видя необходимости работать с утра до ночи, не посещая мелочной лавки, не имея возможности по целым часам беседовать с окружающими, которые почти постоянно были заняты то тем, то другим делом, вечно терзалась тем, что ей «не с кем отвести душу», и потому довольно часто заводила от скуки подобные разговоры о судьбе дочери. В настоящее время в разговор была введена новая подробность.
— Ведь вон, Катюша, все тебя осуждают. Сам генерал Свищов называет девицей легкого поведения, — произнесла Марья Дмитриевна.
— Свищов? — удивилась Катерина Александровна. — Да вы-то как это узнали?
— Ах, мать моя! Слухом земля полнится. Добрые люди передали…
— Не добрые, а подлые люди! — разгорячилась Катерина Александровна. — Да уж не они ли и Свищову-то обо мне наговорили. Это Данило Захарович вам говорил?
— Ну, хоть бы и он! Он дядя тебе, он тебе добра желает.
— Знаете ли вы, что этого дядю Александр спустил бы с лестницы, если бы нам не было жаль его детей, — ответила Катерина Александровна. — Но скажите ему, что и терпению бывает конец. Если он будет еще хоть где-нибудь говорить про меня, то я не посмотрю ни на что и укажу ему на дверь… Старый мерзавец!
— Грех тебе, Катюша, так о старых людях отзываться! Уж известно, что для вас, для нынешних людей, мы все, старые люди, никуда не годны!..
Катерина Александровна не могла удержаться от нервного смеха.
— Опять, мама, вы чужие слова говорите!
— Да ведь известно, что у меня и слов своих не может быть. Стара стала — глупа стала!
Катерина Александровна пожала плечами.
— С вами, мама, нынче трудно говорить…
— Что ж мудреного; необразованная дура как есть! Где уж со мной ученым людям разговаривать.
— Ну, кончимте! У меня нет охоты волноваться из-за пустяков.
— У матери сердце все выныло, так это пустяки! Спасибо, дочка, спасибо! Много обязана, что еще не выгоняешь на улицу…
Катерина Александровна не дослушала иеремиады и вышла. Но ей было тяжело и обидно. Мало того, что ее расстроили, рассорили с матерью, так еще и репутацию ее стали марать. Однако она твердо решилась дождаться экзаменов в приюте и только тогда выйти замуж. Она знала, что теперь ей можно было оставить приют, не боясь за его участь, но в ее душе начало зарождаться желание бравировать мнения таких людей, как ее дядя, Свищов и тому подобные личности. Ей казалось, что нужно им показать, что на их мнение плюют, что их не замечают, как шипящих, но безвредных гадов. Это чувство, имевшее в себе что-то болезненное, что-то желчное, начинало все сильнее и сильнее развиваться в душе молодой девушки. Ей даже стало смешно, что эти люди так пренебрежительно смотрят на нее, а в сущности или пляшут по ее дудке, или нуждаются в ней. Она знала, что Свищов ратует за ее проекты в комитете благотворительных заведений графов Белокопытовых, а дядя не смеет разойтись с нею, так как она бесплатно занимается с его Лидией, а Александр Флегонтович дает даровые уроки его Леониду. Ей вспомнилось, что в обществе начинают ходить разные сплетни про многих из близких ей людей, и она невольно подумала, что в этих сплетнях столько же лжи и грязной клеветы, сколько и в сплетнях о ней. Но, несмотря на сознание своей правоты, несмотря на презрение к разным Свищовым, Катерина Александровна втайне все-таки нетерпеливо ожидала того дня, когда она навсегда распрощается с приютом и не будет видеть хотя нескольких из антипатичных ей личностей. Была еще какая-то причина, заставлявшая молодую девушку нетерпеливо ждать конца учебного года…