Лес рубят - щепки летят
Шрифт:
Анна Васильевна провела ее в свою спальню и направилась к классной комнате, отирая на ходу слезы. Она решительно отворила дверь в классную комнату и в остолбенении остановилась на пороге; в углу лежала без чувств Скворцова, а перед образом на коленях вслух молилась Дарья Федоровна. Анна Васильевна поспешила спрыснуть водой и привести в чувство девушку. Заслышав шум, графиня тяжело поднялась с коленей и обратилась к Анне Васильевне.
— Ничего, ничего: это просто обморок!.. Какое черствое сердце!.. Какая закоснелость души!.. Господи, просвети ее… Евангелие ей дайте!..
Графиня, вся пожелтевшая, утомленная, пошла из классной комнаты, с трудом перебирая ногами и согнувшись еще более, чем обыкновенно. Анна Васильевна не обратила никакого внимания на графиню, словно забыла, что эта женщина хозяйка приюта. В старухе пробудились все добрые человеческие чувства, и ее мысль была устремлена только на то, как бы привести в чувство, успокоить бедную девочку и облегчить ее участь. И то сказать, Анна Васильевна не была каким-нибудь безгрешным существом; она просто была отставной полковой маркитанткой. Скворцова не скоро пришла в себя. При помощи возвратившихся из церкви девочек Анна Васильевна перенесла Скворцову в свои комнаты, уложила ее на диван и оставила на время одну. В своей спальне она застала расхаживавшую взад и вперед Катерину Александровну.
— Ну, кажется, успокоилась немного? — спросила ласково Зорина. — А то уж я думала, что у меня совсем лазарет будет. Вот денек-то выдался!
— Ее непременно надо спасти, — проговорила Катерина Александровна, как бы не слыша слов Анны Васильевны. — Я поеду к княгине.
— Ничего не выйдет!
— Как ничего! я настою! Я скорее места лишусь, а ее спасу! — тревожно говорила Прилежаева.
— Дай бог, чтобы удалось! — вздохнула Анна Васильевна. — Но прежде всего надо совершенно успокоиться caмим. Я и крепче вас, а у меня голова разболелась. Оставайтесь пить чай у меня, — радушно обратилась она к Прилежаевой. — Вместе поволновались, вместе и успокаиваться будем, — улыбнулась старуха. — Горячая вы голова! Я вас только вчера да сегодня вполне поняла. В этом вертепе на всех подозрительно смотришь. Мне уж успели и вас как шпиона отрекомендовать.
Старуха начала хлопотать с чаем и перебрасывалась с Катериной Александровной отдельными фразами. Впервые они беседовали как знакомые, а не как начальница с подчиненной.
— Что это, maman, у нас за субъект лежит в гостиной? — спросил у Анны Васильевны, появляясь в комнате и бросая фуражку, Александр Иванович.
— Вольная одна, — неохотно ответила мать.
— Очень миленькое созданье!
— Ну, пожалуйста, отложи эти наблюдения хоть сегодня, — сухо заметила мать. — Мне сегодня совсем не до них.
— Мы сегодня, кажется, не в духе?
Анна Васильевна, обратилась к Прилежаевой.
— Право, я завидую людям, которые могут жить, сложа руки, — заметила она. — Им все праздник.
— Эта-с шпилька предназначена мне, — пояснил ироническим тоном Александр Иванович, обращаясь к Катерине Александровне, присутствие которой в комнате Анны Васильевны, кажется, немало изумило его.- Maman иногда умеет быть очень деликатной дамой.
— Да, я иногда даже умею заставлять людей молчать,
— Тебя в полку слишком избаловали послушанием! — желчно засмеялся Александр Иванович.
Зорина тихо вздохнула и обратилась к Катерине Александровне:
— Взгляните, что наша больная.
— Не желают делать вас свидетельницей семейной драмы! — нагло засмеялся Александр Иванович.
Катерина Александровна бросила на него какой-то странный взгляд, как на сумасшедшего, и вышла в гостиную. Ей впервые стало жаль Анну Васильевну. Наташа в гостиной лежала в полудремоте. Увидав Катерину Александровну, она сделала усилие, чтобы улыбнуться, и притянула к себе ее руку. Прилежаева присела около нее на диван и тихо провела рукой по ее волосам.
— Мне было очень худо? — спросила Скворцова, как бы не помня, что с нею было.
— Да, тебе дурно сделалось…
— Катерина Александровна, это правда, что меня наказывать будут? — совсем боязливо и едва слышно спросила девушка.
— Никто тебя не будет наказывать…
— А графиня?..
— Ты знаешь, что она сумасшедшая…
Скворцова пытливо смотрела на Катерину Александровну.
— А Анна Васильевна? — недоверчиво спросила она.
— Анна Васильевна сама перенесла тебя сюда. Она прислала тебя спросить, не хочешь ли ты чаю или чего-нибудь.
— Добрая она, — как-то по-детски проговорила Скворцова. — Она только горячая… А я совсем гадкая, совсем гадкая… И зачем это он сделал!.. — она закрыла лицо руками. — Я его не люблю… Я ненавижу его, — тихо прошептала она.
— Полно, Наташа; не думай ни о чем, — ласково промолвила Катерина Александровна. — Тебе надо отдохнуть, поправиться!.. Не говори никому ничего…
— Я вам только! Вы как мать мне, родная моя! — прошептала девушка и припала губами к руке Катерины Александровны.
В эту минуту раздались в гостиной сердитые мужские шаги и Александр Иванович, не обращая ни на кого внимания, в фуражке на голове, прошел по комнате. Через несколько минут из спальной вышла Анна Васильевна. Ее глаза были красны от слез, но она старалась скрыть свое волнение и подошла к двум девушкам с ласковой улыбкой. Вся ее фигура в эту минуту как-то принизилась и выглядела далеко не так величественно, как обыкновенно.
— Ну что наша путешественница? — шутливо проговорила она, потрепав Наташу по щеке. — Лучше?
— Благодарю вас, теперь лучше! Извините меня, огорчила я вас, — отозвалась Скворцова.
— Поправляйся, поправляйся! Сейчас пришлю тебе чаю! Это полезно.
Анна Васильевна удалилась с Катериной Александровной в спальню.
— Ее узнать нельзя; совсем другая стала, — заметила Зорина про Скворцову.
— Такое тяжелое горе хоть кого изменит.
— Ах, друг мой, да какое же горе легко! — вздохнула Анна Васильевна. — В молодости только привычки нет скрывать то, что гложет сердце. С годами и к этому привыкаешь. Тяжело, невыносимо жить, а ничего… живешь, смеешься, точно и в самом деле на душе не кошки скребут, а одно веселье слышится.