Лес рубят - щепки летят
Шрифт:
— Матушка, брат болен, а вы кричите! — тихо произнес Леонид почти со слезами в голосе.
— Говорю тебе: иди сейчас к Карлу Карловичу. Я хочу, чтобы он наказал тебя!
Карл Карлович сделал шаг к Леониду.
— Если ты меня только тронешь, так я тебе шею сломлю, — проговорил Леонид и толкнул его от себя.
В эту минуту послышался звонок, и в комнату вошел доктор. Его появление прервало тяжелую сцену, которая могла кончиться довольно печально. Павла Абрамовна сделала печальную мину и слезливо начала расспрашивать доктора о положении больного Аркадия. Доктор оказал, что болезнь очень опасна.
— О, я не отойду от него, не отойду! Бедный Аркаша! — восклицала Павла Абрамовна,
— Зачем же? Я просижу у брата, — ответил он.
— Если тебе велят, то ты должен слушаться! Иди! Доктор, побудьте немного здесь, мне самой так дурно… Вы не можете себе представить, как трудно справиться одной с детьми!..
Доктор присел. Леониду пришлось уйти. Он не спал всю ночь и плакал от горя, видя, что его первая попытка быть защитником брата кончилась ничем. На следующий день по возвращении из пансиона Добровольского он застал весь дом в смятении. Маленький Аркадий лежал уже на столе. Леонид бросился к телу малютки и залился слезами. Плача у этого маленького трупа, он мысленно давал страстные обеты спасти хотя сестру и передать отцу все, что делалось дома.
С этого дня он перестал обращать внимание на мать и Таблица, он сидел или за уроками, или в детской с сестрой. Дни шли за днями, а отец все не ехал. Наконец получилось известие, что его «везут». В дом явились какие-то неизвестные личности, чтобы наложить арест на имущество Боголюбова. Павла Абрамовна была вне себя.
— Он погубил меня! Он меня нищею сделал! Он разорил меня! — кричала она. — Теперь еще вас кормить надо, — обращалась она к детям. — Я развода буду требовать! Недостает еще, чтобы его разжаловали в солдаты! Разве я для этого шла за него замуж? Быть солдаткой — никогда, никогда! Вор, грабитель!
Ее брани, ее слезам, ее истерикам не было конца. Она давала тычки и толчки детям, корила их за дармоедство и немного успокоилась только тогда, когда явилась ее мать и предложила ей переехать к ним в дом и «плюнуть на этого, прости господи»… Матушка Павлы Абрамовны прибавила такое словцо, которое едва ли есть в лексиконах. Павла Абрамовна с детьми перебралась в отдельный флигель просторных родительских хором и повеселела, хотя и говорила с негодованием про детей: «Вот связали по рукам и по ногам! В наследство от милого муженька остались! Что я теперь? Хуже вдовы!»
Она даже не подумала о том, что ей все-таки не худо бы заглянуть к мужу, сидевшему за решетчатыми окнами. Леонид был свидетелем всех этих сцен, и его сердце ныло за отца. Он разузнал, где содержится отец, и пошел к нему. Встреча Данилы Захаровича с сыном была необычайно нежная и скорбная.
— А мать так и бросила меня, так и забыла, — говорил Боголюбов, целуя сына. — Ну, бог ей судья… Она столько же виновата, как и я… Приведи ко мне сестру… Авось отпустят…
— Да как же не отпустить, — проговорил Леонид. — Разве за нами смотрят? Мы тоже брошены, как собачонки… Кормят нас, одевают, вот и все… Тебе скучно здесь?
— Больно мне, тяжело сидеть здесь, — проговорил Данило Захарович со вздохом. — Я не виноват, я покрывал только других, я не мог не повиноваться…
Данило Захарович был неузнаваем для тех, кто не знал его в юности, кто знал его только зорким и строгим начальником и главой семейства. Но в сущности он теперь сбросил только свою маску и явился тем, чем он был с колыбели — ласковым теленком. Да, он родился для того, чтобы быть ласковым теленком. Жалкая обстановка его детства и слабое здоровье в первые годы жизни приучили его быть ласковым теленком; он рано понял, что подобный теленок двух маток сосет, и стал подлаживаться ко всем кормильцам и поильцам. Возмужав и поступив на службу, он,
Теперь, подобно всем выскочкам, под первым ударом судьбы он вдруг съежился, упал духом и плачевно жаловался на свою судьбу. Теперь он чувствовал, что ему уже нечего хвалиться своими зоркостью и строгостью, а что лучше опять явиться ласковым теленком и вымаливать себе у людей прощение. «По неведению согрешил», — вертелось на его языке. «Снисхождения прошу», — поминутно приходило ему в голову, когда он помышлял о допросе. Начальство повышающее, начальство благосклонное, начальство, дающее чины и ордена, представлялось ему теперь начальством карающим, беспощадным и имеющим власть отнимать и чины и ордена, и он готов был ползать на коленях перед этим начальством. Он даже не роптал на Павлу Абрамовну и готов был только слезно молить ее, чтобы она не покидала его, так как силой теперь он ничего не мог с ней сделать. Человек-тряпка сказался вполне.
Леонид не узнавал характера своего отца. Отец казался ему таким жалким, таким слабым, таким беспомощным.
— Хотя бы кто-нибудь посетил, — говорил Данило Захарович. — Один сижу, думы такие черные лезут в голову… И сны такие снятся нехорошие… Хлопотать бы надо, а не через кого просьбу или письмо переслать…
— Хочешь, я попрошу к тебе Катерину Александровну зайти? — спросил Леонид.
— Хорошо, Леня, хорошо, — обрадовался старик. — Ведь все же мы родные… Дядя я ей… Может быть, и придет… Она там знает Белокопытовых, Гирееву… Пусть попросит их… Они сильные люди… Связи у них…
Леонид обещал сходить к Катерине Александровне, и на следующий же день исполнил свое обещание. Молодую девушку удивило его появление и еще более удивила принесенная им новость. Леонид с недетской серьезностью рассказал двоюродной сестре всю печальную историю своей семьи и положения отца. Его откровенный и простой рассказ подкупил молодую девушку в пользу мальчика. Она увидала, что и здесь, под этой хорошенькой курточкой, под этой нарядной одеждой, мучительно бьется уже порядочно настрадавшееся сердце. Она, никогда не искавшая встреч с дядею прежде, теперь поспешила к нему, поспешила не столько ради него самого, сколько ради его сына. Дорогой Леонид снова коснулся своего положения в семье и рассказал со всем жаром юного мечтателя о своих прежних планах бежать из дому и о соображениях, удержавших его от бегства к Прилежаевым.
— Вам не потому нельзя было бежать к нам, что мы бедны, а потому, что вас вернули бы домой, — улыбнулась Катерина Александровна и ласково взглянула на него. — Наша бедность не могла бы помешать нам принять вас…
— Вы бы приняли нас? — живо спросил Леонид.
— Конечно.
— Ну, значит, я буду спокоен. Если отца сошлют, если он не возьмет нас с собой, я попрошу его отдать к вам меня и сестру.
— Погодите; все еще, может быть, обойдется благополучно, — утешала его Катерина Александровна. — Главное, не думайте ни о чем постороннем и учитесь… Вам надо ловить время и учиться, покуда мать еще платит за вас…