Лэшер
Шрифт:
Но ведь я не видел изображения святого! Взору моему представали лишь разноцветные витражи. Однако сейчас, когда я лежал на полу замка, перед глазами вновь возник собор. Да, в прежние времена я бывал здесь, и теперь я во всех подробностях припомнил, как подходил к гробнице святого. Да, разумеется, витраж на одном из окон являл собой его изображение. Солнце светило сквозь выложенный из цветного стекла портрет святого Эшлера, бородатого и длинноволосого священника и воина, посылавшего проклятие чудовищам, пресмыкавшимся у его ног. Я разобрал даже надпись внизу витража: «Святой Эшлер».
И из этих дальних времен до меня донесся мой собственный голос, полный муки и отчаяния:
А потом я ощутил, что некая сила увлекает меня прочь. И выбора у меня не было…
Жгучая боль и неутоленное желание — вот все, что я чувствовал.
Темнота залила весь мир вокруг. Остатки сознания покинули меня. Никогда прежде я не видел духа так отчетливо, как в тот момент, когда, войдя в его плоть, я стоял в соборе. Святой Эшлер! Я даже слышал его голос, ставший моим собственным. Звук этого скорбного голоса гулким эхом отдавался под высокими каменными сводами. «Как я могу быть этим отвратительным созданием, святой Эшлер? » — вопрошал он. Но сверкающее хрупкое стекло не давало ответа. Изображение святого оставалось всего лишь изображением — неподвижным и безучастным.
И вновь все вокруг заполнила темнота.
Утром, когда я проснулся в развалинах замка, выяснилось, что проводники из Даркирка явились ко мне на выручку. Они привезли еду, питье, одеяла и привели свежую лошадь для меня. Та, на которой я приехал сюда накануне, пришла домой одна, чем привела их в большую тревогу.
В сиянии раннего утра долина казалась прекрасной и безмятежной. Трудно было представить, что здесь таится нечто зловещее. Больше всего мне хотелось вновь забыться сном, но, увы, осуществить это желание удалось лишь на постоялом дворе в Даркирке. Я проспал около двух суток, лишь изредка и ненадолго возвращаясь к действительности. У меня разыгралась небольшая лихорадка, но в целом сон придал мне сил и вскоре я был совершенно здоров.
Вернувшись в Эдинбург, я застал Мэри-Бет в панике. Она уже решила, что больше никогда меня не увидит, и обвиняла в моем исчезновении Лэшера. В ответ он заливался слезами.
Когда она немного успокоилась, мы уселись рядом у очага и я рассказал ей обо всем: поведал о событиях давнего прошлого и о том, что они означают для нас, а также о воспоминаниях, которыми наделил меня дух.
— До конца дней своих ты должна превосходить его в силе, — заявил я. — Не позволяй ему использовать тебя в своих целях. Он способен на любое злодейство. Он может убить, может полностью разрушить чужую жизнь. Он стремится к господству. Больше всего он хочет вновь стать живым. Знай, что он исполнен ненависти, но отнюдь не мудрости. Когда-то он уже потерпел поражение и с тех пор пребывает в отчаянии.
— Да, он очень страдает, — кивнула головой Мэри-Бет. — По-моему, это слово точнее всего выражает его состояние. Но, как я вижу, ты окончательно утратил терпение и снисходительность и теперь решительно настроен против него. Тебе будет трудно с ним общаться — придется полностью предоставить его мне.
Она поднялась и присущим ей спокойным, размеренным голосом, для большей убедительности сопровождая слова редкими выразительными жестами, провозгласила следующее:
— Я сумею использовать его в своих интересах, и с его помощью семья наша обретет богатства, о каких ты даже не смел мечтать. Я создам клан столь могущественный, что ни революции, ни войны, ни перевороты не смогут лишить его власти. Я объединю всех наших родственников, поощряя браки внутри клана, и каждый, кому посчастливится носить наше имя, будет гордиться им.
— Вот как? — спросил я. — А он, случайно, не сообщил тебе, чего он хочет от меня в ближайшее время? Да будет тебе известно, он требует, чтобы я совокупился с тобой. Мы должны произвести на свет новую ведьму.
Говоря это, я буквально трясся от ярости и мрачных предчувствий.
Но, услышав мои слова, Мэри-Бет улыбнулась удивительно нежной и невозмутимой улыбкой и сказала, ласково поглаживая меня по щеке:
— Думаю, дорогой, когда придет время, нам с тобой не составит труда выполнить его просьбу.
Ночью мне приснились ведьмы, обитающие в горной долине. Я видел их шабаш. Видел все то, что хотел бы забыть, но что навсегда осталось в моей памяти.
Из Эдинбурга мы отправились в Лондон. Там мы оставались до самых родов Мэри-Бет, которая в 1888 году произвела на свет очаровательную крошку Белл. С самого начала мы знали, что на прелестное дитя не стоит возлагать больших надежд, — ибо об этом предупредил нас Лэшер.
В Лондоне я приобрел толстую конторскую книгу в кожаном переплете, с листами превосходного пергамента внутри и тщательно занес в нее всю информацию, которую мне удалось получить о Лэшере. Не преминул я доверить бумаге и все известные мне сведения относительно нашей семьи. Дома я частенько принимался за подобные записки, и множество тетрадей, неоконченных, навсегда забытых, пылилось на моем столе. Но теперь я скрупулезно воспроизвел все, что подсказывала мне память.
Итак, я записал все, что знал о Ривербенде, Доннелейте, во всех подробностях пересказал услышанные мною легенды и историю святого. Писал я с лихорадочной поспешностью. Мне казалось, призрак в любую минуту может попытаться помешать мне.
Однако он не сделал ничего подобного.
Письма от старого профессора я получал едва ли не ежедневно. По большей части они содержали рассказы о святом Эшлере, покровителе и защитнике юных девушек, исполнителе их тайных желаний. Помимо этого мой ученый корреспондент повторял то, что мне было уже известно. Впрочем, он сообщил, что в Доннелейте начались археологические раскопки, но работы ведутся медленно и потребуют уйму времени. К тому же у меня имелись серьезные сомнения по поводу того, что во время этих раскопок отыщется что-либо, способное пролить свет на занимавшую меня тайну.
И все же ответные мои письма были полны оптимизма и воодушевления, и, разумеется, я безоговорочно оплачивал неуклонно возрастающие расходы, связанные с исследованием развалин Доннелейта и его собора.
Каждое письмо, полученное от профессора, я старательно копировал в свою книгу.
Писательство так захватило меня, что я приобрел еще одну такую же книгу, дабы воспроизвести в ней историю собственной жизни. Эта книга, как и первая, отличалась превосходной бумагой и роскошным кожаным переплетом. Благодаря этому можно было надеяться, что записи мои переживут меня самого.
Лэшер не мешал мне корпеть над литературными трудами и предпочитал проводить время в обществе Мэри-Бет. Что до последней, то она сохраняла бодрость и подвижность до самых родов и с увлечением осматривала достопримечательности Лондона, посетила Кентербери и побывала возле Стонхенджа. Ее неизменно сопровождала компания молодых людей. Я полагаю, что по крайней мере двое из них — профессора из Оксфорда — успели влюбиться в нее по самые уши. Наконец пришел час, когда она отправилась в клинику, где без особых мучений родила малютку Белл.