Лесник
Шрифт:
То, что рассказывали об этом грозном авантюристе, выходило далеко за пределы возможного; хотя еще и очень молодой, он совершал подвиги такой безумной отваги, что даже товарищам его они казались необычайными. Впрочем, экспедиция, предпринятая им теперь, была чуть ли не одной из самых безумных, какие могут прийти на ум, — читатель вскоре сам сможет судить об этом.
— Добро пожаловать, братья, — сказал он, — я счастлив, что вы со мной, что я могу полагаться на ваши храбрые сердца. Сегодня начинается борьба, которая неминуемо должна окончиться
— Еще бы, брат! — ответил Данник, великан с бесстрастным лицом, но решительным взглядом. — Если мы здесь, то, значит, полагаемся на тебя.
— Хорошо сказано, мой храбрый исполин! Пью за ваше здоровье, братья, и пусть каждый принимается за свое дело! Кто мой камердинер?
— Я, надо полагать! Хотел бы я посмотреть, кто отнимет у меня мою должность! — со смехом ответил Мигель.
— Это правда. Приготовь мне выходной наряд. Когда Хосе приведет лошадей, оседлай шесть: одну — для меня, другую — для себя и четыре лошади для четверых слуг. Шелковинка должен ехать со мной.
— Тогда надо оседлать семь лошадей.
— Действительно. Идите, братья, и не забывайте, что успех экспедиции зависит в большей степени от вас, чем от меня.
Буканьеры осушили свои стаканы и вышли, поочередно пожав руку капитану Лорану.
— Что ты теперь скажешь? — обратился он после их ухода к Тихому Ветерку.
— Скажу, что ты сущий черт, после твоих слов все они дадут искрошить себя на куски за тебя.
— И я так думаю… Ты здесь уже целых три дня?
— Да, три дня.
— Так говори, что ты видел.
— Гм! Признаться, брат, немного утешительного.
— Ну вот! Все-таки рассказывай.
— Ты все шутишь, Лоран, а ведь напрасно.
— Нисколько не шучу, а пытаюсь выудить из тебя сведения, и все тут.
— Очень хорошо… Население города, не говоря об окрестных деревнях, доходит до шестидесяти тысяч душ.
— Не удивляюсь этому, торговля тут идет бойко. Дальше!
— Город обнесен стенами и большим глубоким рвом.
— Знаю, видел.
— А видел ли также двести орудий на валах?
— Видел пушки, но не считал их.
— А я считал.
— Верю тебе на слово, продолжай.
— Вход на рейд защищен четырьмя хорошо укрепленными фортами.
— Какое нам дело!
— Ничем пренебрегать не следует.
— Дальше что? Ты не упомянул еще о гарнизоне, ведь должен же он быть?
— И есть, брат.
— Я был уверен; а во сколько тысяч человек — пятнадцать или двадцать, надо думать?
Товарищ взглянул на него с таким наивным изумлением, что он засмеялся.
— Ну, двадцать пять тысяч?
— Нет, брат, — возразил Тихий Ветерок, — он в двенадцать тысяч, но и этого, по-моему, довольно.
— Плевое дело! Это же испанцы!
— Испанцы испанцами, однако они
— Тем больше чести для нас, когда мы победим.
— Ты никогда не сомневаешься в успехе!
— А ты вечно во всем сомневаешься.
— Напрасно ты так говоришь, Лоран, я — матрос Монбара! Мигель Баск и я, мы не отходили от него ни на шаг, и он знает нам цену.
— Знаю и я, черт побери! Разве одно твое присутствие здесь не опровергает моих слов? Прости меня, старый дружище, я виноват.
— Ну вот, Лоран, какая вина!
— Нет, меня в детстве дурно воспитали, и потому я заносчив, нередко позволяю себе оскорблять людей во сто раз достойнее меня, но ты знаешь, как я тебя люблю, брат, и потому простишь меня, не правда ли?
— Можешь ли ты сомневаться в этом? Они крепко пожали друг другу руки.
— Что там делалось, когда ты уехал? — спросил Лоран.
— Готовились в экспедицию, но ничего еще не было определено. Я заставил выбрать адмирала.
— Ага! Кого же выбрали?
— Вообрази, хотели поставить во главе Моргана, но я ненавижу англичан, а ты?
— Я тоже: они холодны, жестоки, вороваты и эгоистичны.
— Всеми силами я воспротивился этому назначению, я сказал, что первая мысль экспедиции принадлежит французу, ведь ты француз, Лоран?
— Я Береговой брат, что за дело до остального?
— Справедливо, национальность ничего не значит в нашей среде, отвага — вот главное, — согласился Тихий Ветерок, не замечая, что сам себе противоречит. — Итак, я настаивал, что эскадра должна быть под командой француза, что трехцветный флаг — единственный, под которым мы хотим идти, и что второстепенные предводители, англичане ли, кто другие, должны довольствоваться брейд-вымпелом на фок-мачте, тогда как на гафеле должен быть поднят один только флибустьерский флаг. Прав ли я был?
— Тысячу раз прав, брат, флибустьерский флаг — национальный флаг всех нас, Береговых братьев.
— Д'Ожерон был того же мнения, он горячо поддержал меня.
— Узнаю великую и прекрасную душу д'Ожерона! Кого же наконец выбрали в адмиралы?
— Монбара, а капитаном на его корабле — Медвежонка Железная Голова.
— Монбар и Медвежонок! Вот, ей-Богу, счастье-то! С этими двумя людьми можно овладеть всей Америкой, была бы охота!
— Эге, брат, как разошелся!
— Кого выбрали в вице-адмиралы?
— Моргана.
— И прекрасно: Морган храбр, умен, знает свое дело, особенно он бесценен для разработки деталей операции и с этой стороны окажет нам величайшие услуги.
— Так ты доволен?
— Просто в восторге.
— Да! Я и забыл сказать тебе.
— Что такое?
— Ты знаешь, что флотилия галионов со всего Тихого океана собирается здесь, в Панаме.
— Ну что ж из этого?
— Она будет здесь недели через две, самое позднее.
— Как, негодник! — вскричал Лоран, вскочив со стула. — И ты молчал?