Летчики
Шрифт:
— Мне бы хотелось увидеть, как вы полетите. Только как я узнаю, на каком самолете вы, а на каком Мочалов?
Спицын задумался, наморщив по-детски лоб, потом радостно махнул рукой.
— Мы будем набирать высоту горкой, это подниматься вверх резко, как бы свечой. Знаете?
— Знаю.
— Так вот, я в это время «бочку» крутану.
— Ой, как здорово! — девушка поднесла к его вздернутому носу указательный палец и слегка погрозила. — А потом вы не сможете меня проводить, потому что будете на гауптвахте. Нет, не согласна.
Лицо Бориса расцвело в улыбке.
— За два года службы
— Не знаю, как и быть, — успокаиваясь, ответила девушка, — а когда вы будете взлетать? — По озорному огоньку, затеплившемуся в глазах Наташи, было видно, что дерзкое предложение Спицына ей по душе.
Из клуба вышли вместе и попрощались, расставаясь, весело…
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Майор Мочалов прибыл на аэродром в самом невеселом настроении. Еще не остыла боль, вызванная размолвкой с Ефимковым. Все эти дни раздумывая над случившимся, Мочалов пришел к выводу, что должен извиниться перед товарищем за резкий тон на разборе, но одновременно и повторить, что от своего взгляда на его ошибки не отказывается. Вчера он хотел было уже пойти к Ефимкову, но вспомнил, что тот после шести вечера заступил дежурным по гарнизону. В комнате дежурного такой разговор вряд ли возможен. Впервые за время пребывания в Энске Мочалов написал жене грустное, с жалобами на одиночество письмо. Однако, прочитав его, сунул в печь.
— Тоже расплакался, — выругал он себя.
Полеты на утро были запланированы несложные, к ним все уже подготовлено. Перед тем как лечь спать, Сергей позвонил на метеорологическую станцию и справился об ожидаемой погоде. Дежурный наблюдатель информировал весело и даже пошутил:
— Все будет ясно как на ладони, товарищ майор. Видимость сто километров по горизонту и сто в высоту. Перевал будет открыт целый день.
На аэродроме майор первым делом принял рапорт от механика о готовности самолета. Старательно начищенный мотористами фюзеляж «единицы» ярко блестел. Мочалов обошел истребитель, осматривая его снаружи, затем сел в кабину и проверил агрегаты. Правый карман комбинезона что-то оттягивало. Мочалов вспомнил: официантка Фрося, заметив, что за завтраком он ни к чему, кроме чая, не притронулся, завернула несколько бутербродов и настойчиво сунула в руки:
— Негоже, товарищ майор, — говорила она, — вы и так у меня вечно недоедаете, берите с собой, на старте аппетит придет.
Сейчас они оттягивали карман комбинезона, но делать было нечего. Мочалов махнул рукой и смирился с тем, что этот кулек вместе с ним уйдет в учебный полет. «Бортпаек заменит», — усмехнулся комэск про себя. В кабине Мочалов решительно отогнал невеселые мысли. Он весь превратился в слух и внимание, собрал себя в упругий комок, подчиненный единственной мысли — хорошо выполнить задание. Вместе с лейтенантом Спицыным он пройдет по маршруту вдоль синеющего горного хребта, выполнит групповой пилотаж и через сорок пять минут возвратится назад.
По радио дано разрешение на вылет. Машина, притормаживая, несется к старту. Белый флажок стартера описывает в воздухе дугу и застывает в вытянутом в направлении взлета положении. Стремительно пробежав
Борис Спицын нравился Мочалову и на земле и в воздухе. На земле — внешней скромностью, походкой немножко вразвалку, говорящей о добродушии, внезапной способностью оживляться, если речь заходила о полетах. В воздухе он покорял майора темпераментностью, смелостью пилотирования.
Сделав плавный круг над аэродромом, Мочалов и Спицын по условиям задания должны горкой набирать высоту. Спицын переводит острый нос истребителя в крутой угол и, едва не опережая Мочалова, устремляется ввысь.
Летчики уже отошли от аэродрома и висят над крышами городка. Еще секунда, и, закончив набор высоты, нужно переходить в горизонтальный полет. Но что это? Самолет Спицына внезапно опрокидывается на спину, расчерчивая синь неба плоскостями, и через мгновение занимает прежнее положение.
— Молодец, паренек, — чуть не крикнул Мочалов, залюбовавшись исполненной фигурой, но тотчас же вспомнил: «бочку» делать нужно не здесь, а в зоне, через три минуты полета.
— «Чибис-три», «Чибис-три», — посылает Мочалов в эфир резкий окрик, — кто разрешал «бочку»? Немедленно прекратить!
— Вас слышу, вас понял, — раздается в ответ, — больше не повторится.
А в это время весь покрасневший от прилившей крови Борис Спицын представил девушку, ради которой пошел на первое в своей жизни нарушение летной дисциплины. Опершись руками о подоконник, смотрит, наверное, Наташа в небо. Замерли настороженные голубые глаза. Может быть, верхняя губа с родинкой вздрогнула от улыбки. Может быть, просто и ласково прозвучало сейчас его имя… Картина мгновенно исчезает. Снова проясняется доска приборов с белыми заостренными концами стрелок, словно их, прежде чем поместить под стекла, окинули в сметану. Перед летчиком небо, свободное от облаков, послушно расступающееся перед стремительной скоростью истребителя.
Подполковник Земцов приложил к мохнатым бровям ребро ладони и сердито покачал головой.
— Нет, вы только посмотрите, — обратился он к шагавшему рядом Оботову. — Как вам это нравится?
— Что такое? — удивился замполит, не наблюдавший за взлетом истребителей.
— «Бочку» сделал на три минуты раньше, чем положено. Где, я спрашиваю, нужно «бочку» вертеть: в зоне или над аэродромом? — Земцов погрозил летчику кулаком, будто тот мог его сейчас увидеть и услышать. — Ну, подожди, узнаешь у меня, где раки зимуют! Я покажу!