Летчики
Шрифт:
Подполковник взял из стоявшего на чернильном приборе деревянного стаканчика остро отточенный карандаш и по разложенной на столе пестрой карте провел тонкую линию. Она начиналась от Энска и углублялась в коричневый горный массив, заканчивалась почти у самой вершины хребта. Кузьма Ефимков улыбнулся, наблюдая за движением карандаша, и, когда Ларин вышел из кабинета, сказал, сбивая пепел с угасающей папиросы:
— Значит, не выдержало сердечко! Решил поближе к геологам маршрут проложить?
Мочалов слегка покраснел и засмеялся:
— Что же поделать — и у командира
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Дорога кончилась, исчезла и тропинка. Изыскатели карабкались по голым скалам меж огромных угрюмых гранитных валунов, напоминающих в темноте кладбищенские памятники. Шли в строгом порядке: впереди Гриша Оганесян, за ним три буровых мастера, в самом конце цепочки Игорь Бекетов и Нина.
Все были нагружены. Гриша нес тяжелый ящик с кипрегелем и рюкзак с провизией. Буровые мастера — пару пестрых геодезических реек, складную палатку и треногу. Громоздкий ящик захватил Бекетов. Улыбаясь, он говорил, что доставит его к месту назначения не хуже ишака Мульки. Нину, единственную в этой небольшой экспедиции женщину, решили освободить от всякой ноши, но она наотрез отказалась и взяла рюкзак с провизией.
Гриша Оганесян шел легко и пел длинную песню на армянском языке. Песня была печальная, древняя, как и самый род Гриши Оганесяна.
Буровые мастера, не привыкшие к трудным переходам, тяжело отдувались и почем зря ругали горы, недоумевая, кто их мог только выдумать.
Нина тоже устала. Ремни рюкзака резали ей плечи. Она уже не однажды снимала его и несла в руках. Перед ней широким шагом опытного альпиниста двигался Бекетов. Рукава его клетчатой рубашки были закатаны, обнажая крепкие мускулистые руки. Бекетов часто оборачивался и предлагал Нине взять у нее мешок с продуктами. Остановившись, он ждал, пока она, тяжело дыша, приближалась к нему. И странное дело: незнакомое чувство неприязни вдруг овладевало Ниной. Ей не хотелось показаться слабой и беспомощной перед этим человеком, она не хотела принимать от него никакой помощи. Под войлочной широкополой шляпой оживали прядки ее светлых волос и на ветру бились о лоб, покрытый каплями пота.
— Спасибо, — отвечала она с деланной улыбкой, удерживаясь в самый последний момент от резкости, — у меня еще есть силы, Игорь Николаевич.
Бекетов молча кивал головой. Взгляд его умных глаз, казалось, говорил: «Да, я вас понял, Нина Павловна. Вам неприятно мое вмешательство, как и сам я. Я же вижу, что вы устали по-настоящему. Зря противитесь». Нина понимала все это, и, когда Бекетов поворачивался к ней спиной и продолжал путь, она смотрела вслед ему с сожалением, ей становилось неловко. «В сущности, чего я упрямлюсь?», — думала она раздраженно, противореча себе самой. Мелкие камешки похрустывали под ногой. Внизу в извилистом узком ущелье лежал непроницаемый туман. Вероятно, над землей висели облака, возможно, накрапывал дождь. Здесь же, на высоте, ослепительно голубел горизонт.
К вечеру изыскатели достигли района, намеченного профессором Хлебниковым
— Оу! — весело закричал сверху Гриша Оганесян. — Мы пришли, Нина-джан, как самочувствие?
— Проголодалась, Гришенька, — непринужденно ответила Нина.
— Оу! Шайтан меня забери, да что мы будем за мужчины, если не накормим одну-единственную женщину. Нина-джан, сейчас костер будет, шашлык будет.
Гриша отличался неиссякаемой энергией и никогда не бросал слов на ветер.
Покрикивая на буровых мастеров, он заставил их ломать кору орешника и сосен. Минут через двадцать запылал костер, вырывая из тьмы усталые лица изыскателей. Огонь заставил отступить черную горную ночь, сучья потрескивали, даже дым был горьковато-приятным. Люди повеселели. Забыв про усталость, Нина стала помогать Оганесяну готовить ужин. Бекетов и буровые мастера быстро расчистили место для палаток и организовали ночлег. Потом у догорающего костра все вместе ели приготовленный Гришей шашлык и запивали его горячим чаем. После ужина разбрелись кто куда. У костра остались только двое — Бекетов и Нина. Нине не хотелось спать. Она думала о Сергее, об Энске, о будущей диссертации, к которой так много нужно еще готовиться, о Бекетове, молчаливо стоящем рядом. «Ох и трудно мне с ним будет работать, с Мотовиловым бы и то легче».
Пламя костра неожиданно метнулось в сторону, потом вновь выпрямилось.
— Мы завтра рано начнем работу? — спросила Нина у Бекетова. Он поднял голову, и Нина увидела его упрямый широкий подбородок.
— Ваша воля, Нина Павловна, хотите рано, хотите позже.
— Наверное, интересы дела выше моей воли, — улыбнулась она.
— Вы сегодня очень устали, — мягко сказал Бекетов, — мне попросту хочется дать вам возможность получше выспаться.
— Опять скидка на женскую слабость?
— Нет, что вы! В этом переходе вы не уступали по выносливости мужчинам.
Он нагнулся и длинным прутиком помешал в костре. Кончик прутика моментально занялся пламенем. Бекетов подумал и бросил в костер весь прутик. Помолчали.
— Вы почему такой грустный, Игорь Николаевич? У вас дома что-нибудь неладно. С Ирой?
— Нет, с Ирой все в порядке, — ответил Бекетов односложно.
— Так что же?
— Нина Павловна, — усмехнулся инженер, — вы приняли за грусть задумчивость. Просто все эти дни меня преследуют всяческие раздумья о нашей работе.
— Только это? А мне почему-то казалось, вы грустите.
Нина загляделась на огонь. Бекетов, помолчав, спросил:
— Нина Павловна, вас не удивляет то, что мы вот с вами, встретившись через два-три года после института, стали вдруг такими чересчур чопорными и официальными. Помните, как мы с вами на втором курсе в «Бедность не порок» играли? Вы Любой были.
— А вы добрым обездоленным Любимом Торцовым.
— Совершенно верно, — вздохнул Бекетов, — а теперь «вы», «Нина Павловна», «Игорь Николаевич». А ведь однажды, когда я потерял хлебную карточку, вы мне четыре своих талона отдали. Помните?