Летит, летит ракета...
Шрифт:
— Ни с одним мужчиной мне не было так хорошо, — сказала она на прощанье. — У входа тебя ждет такси.
— Такси?
— Я вызвала, пока ты был в ванной.
Профессор замялся.
— Не думаю, что у меня…
Леночка обвила его ногу своею. В глазах ее стояли слезы.
— Все оплачено, дорогой, — страстно выдохнула она. — Ни о чем не беспокойся. Иди, машина ждет.
— Подожди, — сказал он в уже закрывающуюся дверь. — Я не записал твоего телефона.
— Я позвоню сама, — пообещала она прерывающимся голосом. — Как я буду жить без тебя, как?
В Москву Серебряков вернулся другим человеком: профессора все чаще
На очередные переговоры с компетентными людьми профессор пришел крайне взвинченным и, не поздоровавшись, принялся излагать сердитые претензии. Люди слушали и зевали: честно говоря, им уже не было никакого дела до Серебрякова и его коллег. Сама встреча происходила, скорее, по инерции — просто, чтобы не отменять назначенное расписание. Отмена всегда вызывает излишние вопросы, а компетентных, как уже было сказано, интересовал теперь лишь один вопрос — тот самый, экзистенциальный: “блюсть или красть?”
Он, кстати, близился к неожиданному разрешению. Блюсть или красть? Как выяснилось, эти действия выглядели морально несовместимыми лишь при прежней, почти уже издохшей системе. Новый же порядок решительно снимал устаревшее ограничение, а стало быть, и выбора никакого не требовалось. Зато требовались время и расторопность. А профессор… ну кому он теперь нужен, этот профессор? Компетентный человек с трудом дождался первой паузы в возмущенной речи Серебрякова.
— Я так и не понял, Александр Вульфович, чего вы, собственно, добиваетесь? — с приветливым равнодушием сказал он. — Сесть, что ли, хотите? Так мы сейчас не содим — в разнарядке местов нету.
— Свободы! — воскликнул профессор. — Я требую свободы телефонного общения!
— Пожалуйста… — пожал плечами компетентный. — Только зачем вам телефонное? Выезжайте насовсем и общайтесь, сколько хотите. Вы, Александр Вульфович…
— Почему вы так упорно зовете меня Вульфовичем? — возмутился Серебряков. — Я сроду Владимирович!
Компетентный снова пожал плечами.
— Не хотите выезжать по Вульфовичу, выпустим по Владимировичу, хотя это и потруднее. Но сегодня все можно. Сегодня наша с вами последняя встреча, Александр… ээ-э-э…
Он вопросительно взглянул на профессора. Тот судорожно соображал. Что это они так расщедрились: не ловушка ли? Весь мир тебе предлагают, ни больше, ни меньше, да что там мир — Леночку! Леночку!.. Как быть? Последняя встреча… а что потом? А ну как форточка захлопнется?
— Ну так как? — напомнил о себе компетентный. — Что скажете, Александр… ээ-э-э…
— Вульфович! — решительно отрубил Серебряков. — Пусть будет Вульфович. Хоть как, лишь бы побыстрее.
Потом снова был Мюнхен, хотя уже и не такой гостеприимный, как во время конгресса. Чем-то он даже напомнил профессору его последнего компетентного собеседника. Возможно, своим приветливым равнодушием? Но Александр Владимирович славился умением рассуждать здраво, а, здраво рассуждая, жаловаться было не на что. Диссидентство, как таковое, кончилось; скажи спасибо, что есть хоть какие-то предложения: работа на радио,
Единственно, чего не хватало по-настоящему остро, так это Леночки. Упорные серебряковские поиски ни к чему не приводили. Старые и новые мюнхенские знакомые пожимали плечами, издательства открещивались: нет, мол, у нас такой переводчицы, нет и никогда не было, извините, герр профессор. Он помучился еще несколько лет и перестал искать.
Десятилетний юбилей своего переезда в новую жизнь Серебряков отмечал в мюнхенском русском ресторане. Приглашенных набралось трое — все сослуживцы с радиостанции, и каждый платил за себя. Большую часть вечера они обсуждали совершенно непонятный вопрос: почему их до сих пор еще не выгнали, да так и не сошлись ни на чем. Станцию давно уже никто не слушал; большинство бывших соратников, помыкавшись, вернулись в чумной московский гламур, остались лишь те, кто вернуться не мог. К несчастью, профессор относился к последней категории из-за не вовремя вскрытых компетентных архивов, неправильно понятых некомпетентной общественностью.
Выпили крепко. Ресторан был ночной и не спешил закрываться. Во втором часу ночи, когда собрались расходиться, вдруг вышел молодой, наголо обритый парень и стал петь Вертинского, аккомпанируя себе на пианино. Накатила грусть, и пришлось заказать еще, оправдывая тем самым ожидания проницательного хозяина. Когда дошло до “Где вы теперь, кто вам цалует пальцы?..” Серебряков вспомнил Леночку и загрустил еще больше.
“А может быть, с маланцем вы ушли?” — пел парень, утрируя чувство.
— С малайцем! — громко поправил профессор.
— С маланцем, с маланцем… — ухмыльнулся бритоголовый, и Александр Владимирович не стал спорить.
Домой пришлось идти пешком, потому что наличных на такси не хватало. “Как тогда, — подумал он. — Ничего, это недалеко. Полезно повыветрить хмель. Заодно пройдусь мимо казино. Вспоминать, так вспоминать… А, вот и оно”.
Профессор уже проходил мимо, когда сверкающая дверь казино крутанулась, и на тротуар вывалился очень пьяный азиат в смокинге. Швейцар насилу успел его подхватить, утвердить в относительном равновесии и сдать с рук на руки подоспевшей блондинке.
— Леночка… — пробормотал Серебряков, не веря своим глазам.
Подвалил лимузин, вышел шофер и принялся деликатно загружать икающего хозяина на заднее сиденье. Леночка помогала, смеясь до боли знакомым смехом.
— Леночка! — крикнул Серебряков.
Сердце его бешено колотилось. Она обернулась и смерила профессора недоуменным, неузнавающим взглядом. Он шагнул вперед.
— Это я, Александр… профессор Серебряков. Мы с вами встречались… здесь…
— Вы обознались, — твердо сказала она, отворачиваясь.
Шофер уже закончил разбираться с азиатом и придерживал дверцу для дамы. Его устремленный на профессора взгляд не сулил ничего хорошего. Швейцар тоже придвинулся ближе, готовый и оградить, и воспрепятствовать. Серебряков достал визитную карточку и вытянул перед собой, как последнее доказательство того, что он — это он. Тот самый, который… Но Леночка даже не смотрела в его сторону. Серебряков сделал еще один шаг, визитка выпала из вдруг ослабевших пальцев и бабочкой порхнула в благовонное нутро лимузина. Шофер толкнул профессора в грудь и захлопнул дверцу, швейцар предусмотрительно схватил сзади за локти. Машина тронулась.