Лето никогда
Шрифт:
8. Родительский День
Музыку завели до подъема.
Многих она разбудила: веселые бравые марши предвоенной поры, на фоне которых спохватившийся горн прозвучал жалким и бесправным. Лагерные порядки отступали, впуская мир. Ворота были распахнуты настежь, а часовые оделись в парадную форму. По случаю приезда посторонних караул был усилен; из питомника вывели двух овчарок, натасканных на недозволенное; группу встречи вооружили металлодетекторами.
С клуба сняли замок, внутри занимались последними приготовлениями. Скауты порывались заглянуть в окна, но шторы предусмотрительно задернули, и мальчики разочарованно слезали с приступок, рассматривая ладони в поисках коварных заноз. Иногда из клуба
Завтрак не задался, никто не ел. Запеканку с ежевичным вареньем — блюдо, считавшееся в «Бригантине» роскошным и редким — уносили нетронутой. Половина стаканов осталась пустой, в них вовсе не стали разливать чай, чтобы не пачкать напрасно. Дежурные, свалив несъеденное в кучу и не слушая криков стряпух, сорвали передники и поспешили на свежий воздух. Там они присоединились к парочкам и троечкам, которые бродили, не зная, чем себя занять. Привычные мероприятия отменили, и никто не находил себе дела, оглушенный свободой.
Но дело нашлось само собой. Не прошло и десяти минут, как скауты облепили забор со стороны, откуда открывался вид на большую дорогу. Одетые празднично, они напряженно следили за поворотом. Смотреть было не на что; станция, прятавшаяся за лесом, молчала, но те все равно смотрели, пока не дождались компании скинов. Местные ковыляли вразвалочку — не то в морскую, не то в блатную; они размахивали голыми руками, а кожаные черные жилеты угрожающе сверкали на утреннем солнце. Предводитель привычно нагнулся за камнем, поднял, подбросил в руке; скауты молча наблюдали за его действиями. Вероятно, скины что-то почувствовали. Сегодня был не их день. Вожак встретил взгляд Степина, который оседлал острые колья и молча пошлепывал по доскам дохлой лягушкой, болтавшейся на веревочке. Скин замахнулся и сделал вид, будто бросит, но Степин не шелохнулся.
— Смотрите у меня, — верзила погрозил пальцем и круто свернул на какую-то ненужную тропку. Ватага, преувеличенно шумя, потянулась за ним.
Степин не сводил глаз с поворота.
— Последний раз грозились, — заметил кто-то.
— Правильно, — поддержал говорившего следующий, столь же неотличимый от прочих пилоток и шортов.
Дальше молчали, объединенные непродуманным знанием нового.
Но вскоре за лесом свистнуло, зашумело и опровергло крепнувшую убежденность в том, что, может быть, и нету там, за рощей, никакой станции, а есть Ничто, которое живет повсюду, где не видно. Через пять минут из-за поворота вывернули первые отцы, нагруженные поклажей. Матерей не было. Так требовали правила родительского Дня. Двое уже издали махали руками, другие поправляли рюкзаки и прибавляли шагу. Длинный, сильно лысый мужчина на ходу вынул очки и, не снижая скорости, всмотрелся в облепивших забор подростков. Тех становилось все меньше; кучка Дьяволов, издалека похожая на веселые нотки из простенькой партитуры, осыпалась и весело зачирикала, словно тут был мультфильм; на самом же деле они, разглядев, кто идет, пронзительно вопили от радости и убегали к главным воротам.
Лысый очкарик оказался родителем Жижморфа, и тот, не расставаясь со всем осточертевшим мячиком, восторженно запрыгал.
Букер мрачно сполз в песок и начал ковырять в нем первой попавшейся щепкой. У него не было часов, но он был твердо уверен, что времени прошло черт-те сколько; надежды таяли. По воскресеньям поезда ходят часто, успокаивал он себя. Отец уже в пути. Нагрузился котлетами и компотами, выпил пива и едет сейчас, развлекаясь газетой. Нет, осадил себя Малый Букер, его отец никогда не читал газет и не упускал случая презрительно отозваться о журналистах. Люди, которым следует писать не в стол, а в другое место — так выражался Большой
Снова свистнуло, и Букер прильнул к забору. Он сосчитал до ста, и сердце его екнуло при виде первого гостя, вышедшего из-за рощи — не тот. Второй, четвертый, седьмой… Вот же!
Большой Букер бодро шагал по дороге. Он двигался чуть ли не вприпрыжку, хотя авоськи его, судя по тому, как он постоянно менял руки, были весьма тяжелы. Малый Букер отчаянно замахал, и отец неловко взмахнул в ответ. Тот почему-то испугался, что отец перейдет на бег — вообще, Большой Букер шел как-то странно, в нем никогда не было легкомысленной прыти. В походке отца сквозила наигранная живость, фальшивое счастье. Букер Малый этого не понял, и только едва ощутил, но сразу поспешил избавиться от чувства несоответствия: спешил он неспроста, не желая признаться себе в том же чувстве, которое сидело в печенках уже неделю. Будут недомолвки и странности — по крайней мере, пока не разрешится главное.
«Сто веков!» — напомнил ему телепатический богатырь.
Отец приближался: плотный, невысокий, в тенниске и бейсболке, но чуждый как бейсболу, так и теннису. Уже хорошо было видно, как он, нарочито заинтересованный, улыбается, и только почему-то часто моргает, усиленно щурится — так, словно расхотел что-то видеть, прибегнув к тику.
Малый Букер сделал, как делали все: побежал к воротам.
Он остановился в десяти шагах от входа и стал ждать, пока отца проверят на запретные вложения. Тот послушно разворачивал кульки, поднимал руки, подставлялся под металлодетектор. Миша доброжелательно улыбался, следя за процедурой.
— Боевое ранение? Производственная травма? — Большой Букер весело кивнул на гипс.
— Счастливый случай, — возразил Миша.
Отец — непонятно, зачем — отряхнулся, прошел в ворота и присел, широко распахнув объятия. Малый Букер повис на родительской шее, и авоськи скрестились у него на спине.
— Ну, пойдем, — Большой Букер осторожно стряхнул сына и неуверенно огляделся, не зная, куда направиться.
— Пошли, я тебе «кукушку» покажу, — выпалил тот.
Меж тем по Аллее Героев уже прохаживались пары, старый да малый. Муций Сцеволочь, окруженный целой группой гостей, грозил небесам обрубком руки.
…Под елью, облюбованной когда-то «кукушкой», закусывали и пили ситро. Большой Букер, повинуясь желанию сына, подошел и ощупал ржавые костыли.
Обугленное дерево произвело на него должное впечатление; Букер задрал голову и приоткрыл рот, рассматривая верхушку. Он отключился от «Бригантины» и родительского Дня, автоматически вытянул из заднего кармана брюк записную книжечку, с которой не расставался, и быстро набросал:
«Вторжение примитивной реальности, которая ближе к Создателю, нежели мудреные ценности нашей цивилизации. Противостояние двух полюсов, безбожная сложность, предуготовленная в пищу, и яростная простота, неотделимая от пылкой веры в единое божество. Дифференцированный мир берут в клещи… наш ответ — понижение собственной сложности… так — победим!»
С небес, как нарочно, раздалось кукование; он вздрогнул, смущенно улыбнулся и начал оглядываться, ища свободного места для пикника.
— Сколько сейчас времени? — осведомился сын.
Букер, подхвативший было авоськи, чтобы перенести к ближайшим кустам, опустил их в мох и вскинул руку:
— Половина одиннадцатого. А что? Мы куда-то опаздываем?
Малый Букер озабоченно выпятил мощную челюсть — точную копию отцовской.
— До концерта только час, — предупредил он.
— Даже концерт будет? — фальшиво изумился Букер, провожая взглядом маломерка-Кентавра, разъезжавшего на трофейном ишаке. Ишак был даром внутренних войск, и его вывели из стойла специально к празднику. Встревоженный родитель Кентавра семенил рядом, беспокоясь, как бы наследник не свалился и не ударился лбом.