Лето никогда
Шрифт:
— Угу, — сын плюхнулся под куст и требовательно уставился на авоську.
— И что же — ты тоже участвуешь?
— Угу.
Большой Букер принялся разворачивать пакеты.
— Кого-нибудь играешь, наверно, да?
— Это пока секрет, наберись терпения, — Малый Букер ответил гордо, и отцу, которого не очень интересовал концерт, сделалось стыдно.
Малый Букер перемалывал пищу, словно его не кормили месяц.
— Диск привез? — спросил он с набитым ртом.
Отец неожиданно покраснел.
— Нет, что ты, — сказал он, помедлив. — Диск уже здесь. Все диски заказали заранее. Будет торжественная церемония… наверное, вас всех построят, а мы под музыку возьмем
Малый Букер зажевал еще отчаяннее. Он хорохорился, хотя на самом деле волновался не меньше отца, но тот ничего не понял и внутренне поразился бесчувственной молодости. Большой Букер вдруг ощутил, что выходит из плоти и будто из зазеркалья взирает на поляну, заполненную праздничными парочками. У него заложило уши. Такое с ним бывало и прежде — инстинктивная отстраненность, спасавшая в минуты, когда он без видимых усилий проникал в самую суть окружающего: например, в детские крики во дворе, которые милы в роли фона, но стоит вникнуть в их содержание, пусть и вполне невинное, как начинаешь раздражаться и в досаде берешься за какое-нибудь пустое дело. «Спокойно, — сказал себе Большой Букер. — Ничего страшного: меня же сюда послали как высокую монаду, самосознаваться в материи, вот я и самосознаюсь, но я не хочу сознаваться для них, для высочайших направителей — шиш вам, посыльщики, кушайте что попроще, не будет вам сложных размышлений. Но эта умышленная простота… мне что-то не легче от нее».
— Банан дай, — попросил сын.
Букер встряхнул головой и ослепительно осклабился, словно очистившись от скверны:
— Вырос ты, сынку! — сказал он и перочинным ножом отрезал половинку банана. — Давно ли ты…
— Папа! — раздраженно воскликнул Малый Букер, который терпеть не мог сантиментов. Но отца уже было не остановить:
— Помнишь, как ты спрашивал? Откуда, вопрошаешь, я взялся? И не просто так, по-детски, вопрошаешь, а с вопросительным и восклицательным знаком!
— Не помню, — огрызнулся сын. — Но скоро вспомню, если помнишь ты.
Большой Букер замолчал и отвернулся, как бы разыскивая что-то в авоське. Сердце Малого Букера сжалось от сосущего предчувствия; в нем было поровну триумфа и трепета. Он нахамил — неважно, что от страха и неловкости, и грозный Ботинок, ныне шелковый и кроткий, проглотил сказанное. Может быть, так будет всегда?
Большой Букер смазал себя по щеке:
— Комарье чертово, — его голос снова обрел неестественную бодрость. — Ты наелся? Пойдем, походим где-нибудь, а то меня совсем закусали.
— Пошли на спортплощадку, — согласился Малый Букер. — Нам уже пора.
— Десять минут прошло! — удивился отец.
— Ну и что? Сам же предложил.
— Да, да, — торопливо сказал тот и начал прибираться, распихивая мусор по карманам и сумкам.
Они пошли по тропинке, которая круто забирала вверх и выводила к песчаной проплешине, где несколько дней назад приключилась неумелая поножовщина.
— Пап, а мнема — это не страшно?
Еще до отъезда в «Бригантину» Букер измучил родителей этим вопросом — как только узнал, что щедрая и заботливая пивоваренная компания предусмотрела такую услугу без отрыва и на местах, объединяя государственное дело с приятностями досуга. И старший Букер — как и тогда, с бесконечным терпением — ответил ему:
— Что ты, не бойся! Мнема — победа над временем…
»…Только не про время, ради Бога!» — всполошился сын и едва не сказал это вслух, но отец, опережая протест, завел иную волынку:
— Происходящее невероятно. Но все невероятно! Невероятно, чтобы мы, делая очередной шаг, поставили ногу именно на этот, и никакой
Малый Букер наподдал еловую шишку. То, что он испытывал, называлось амбивалентностью, о чем он по малости лет, конечно, не знал. Но это не мешало ему сознавать противоречивость почтения и злости, боровшихся в нем и попеременно одерживавших верх. И неприязнь к заумному, недоступному Ботинку победила.
— А тебе не страшно? — перебил он Большого Букера.
Отец побледнел. Он сразу перестал говорить и начал быстрее карабкаться через серые жилы прожаренных сосен.
Малый Букер не отважился повторить вопрос, понимая, что сказанного достаточно.
Они миновали поляну, прошли через следующую, густо поросшую травой и заставленную вонючими клетками с кроликами.
— Богатое у вас хозяйство, — заметил, наконец, Большой Букер как ни в чем не бывало.
— Паук их однажды взял и выпустил, — рассказал сын. — Знаешь, что ему было? Позорный столб.
— У вас и такое есть? — рассеянно осведомился Букер. — Что же это за столб?
— Ну…там плюют, и так далее. Но Паук потом на Катыше отыгрался. Правда, зря. Катыш его поймал и устроил ему…небо в звездах. И еще за баню…
— А что у вас понимается под небом в звездах?
Малый Букер понял, что сболтнул лишку.
— Так…потрепал его, в общем.
— Потрепал! — отец взъерошил ему жесткие волосы. Букер вывернулся из-под ладони и прошел вперед. Он уже вел, а Ботинок послушно поспешал сзади.
Когда их глазам открылась спортивная площадка, Малый Букер на секунду остановился и в ярости топнул ногой: все лучшие места, как оказалось, были уже заняты. Он в бешенстве повернулся к отцу:
— Видишь? Видишь, что ты наделал со своими бананами? Ты же ничего не увидишь!
— Да ты не переживай, я устроюсь! — Большой Букер попытался его утешить. — Чтобы твой папа, да не устроился? Когда такое было?
— Всегда было! Все испортил!
И сын, не выдержав, плюнул. Он не стал дожидаться дальнейшего скулежа и пружинистым шагом пошел к площадке. Большой Букер, решившийся сделать ему замечание, опоздал. Он перевел дыхание, взял себя в руки, нахмурился. «Сяду на землю, — придумал он. — В первом ряду, первее не бывает».
Повеселев, Большой Букер почти бегом устремился вниз по тропинке. Авоськи лупили по ногам. Малый Букер, уже добравшийся до места, оглянулся; отец даже издали ощутил, как его окатило презрением и ненавистью. «Черт,» — прошипел про себя родитель, проклиная торжества. Неужели нельзя обойтись без этой глупости. Хвост надо резать сразу, не предваряя операцию убогим циркачеством. И желательно — без идиотской музыки: военрук, подвизавшийся по случаю в роли живого инструментального сопроводителя, растягивал баян. Игорь Геннадьевич сидел в сторонке, на табурете, при погонах и с платком о четырех узелках на лысой макушке. «Как все просто», — поразился Большой Букер и покачал головой. Он посмотрел на свои светлые брюки: неизбежно запачкаются, пусть. Тут он снова приметил сына: тот, против ожидания, еще не скрылся за размалеванной ширмой и тайком наблюдал за отцовскими действиями. Сделав вид, будто не видит его, Большой Букер смело вышел на солнце и сел в пыльную траву. Не прошло и десятка секунд, как к нему присоединились еще отцы, ютившиеся за спинами. Это была абсолютная победа; Букер почувствовал себя вожаком. Довольный сын юркнул за ширму, а баян военрука расползся в особенном медовом звучании.