Лето
Шрифт:
— Мне наплевать, Тони, что ты думаешь о ней, если бы ты хоть раз обнимал ее ночью, тебе бы больше не захотелось вонять горелым жиром. Иди, проигрывай свою рубашку и носки в рулетку, если тебе так нравится, и не учи меня! Ты всегда только проигрывал! Ты злишься потому, что она слишком красива! У тебя никогда не будет такой женщины! Если бы она тебе пару раз улыбнулась, ты бы тут же растаял! Когда я смотрю на нее, ты думаешь, мне хочется идти в казино? От взгляда на нее голова кружится больше, чем когда проигрываешь и выигрываешь всю выручку. Ты ставишь на 23 и 32, браво! Если для тебя этого достаточно… Я же
— Иди! Иди пиши свой роман! Я не разговариваю с сумасшедшими! Я даже не сержусь на тебя, Поль, я уже забыл все, что ты мне сказал. Я дам объявление в газете и буду ждать, когда ты поправишься. Если проголодаешься, тебя здесь всегда накормят. Однажды ты поймешь, что спагетти под томатным соусом — здесь, а не в трусах этой стервы и истерички.
Я хлопнул дверью и поднялся к себе. Еще не успеет зайти солнце, как она будет здесь, в каком-нибудь из своих маленьких платьев на бретельках, черном или красном, таком легком, таком коротеньком.
Я думал, солнце никогда не зайдет. Ближе к восьми, как и каждый вечер, сороки открыли охоту на голубей, они дрались на крышах, окружавших площадь. Я насчитал девяносто шесть сорок. Наверное, они укрываются здесь ночью, потому что на них самих на холмах охотятся вороны. Любовь и страх. Существует ли что-то еще?
Чтобы убить время, я принялся считать сорок, но это не мешало мне внимательно рассматривать площадь, которая виднелась сквозь листву. Дети, крича, стучали по мячу, они взбирались на статую в центре фонтана, вырывали друг у друга ванильные рожки итальянского мороженого, а за ними бегала стая собак, в надежде что им тоже что-нибудь перепадет. Я десять раз почистил зубы, десять раз принял душ, перемерил все свои рубашки. Ни одна не нравилась мне. Наверное, я все еще пахну горелым жиром.
В конце августа ночи наступают быстро. Я больше не мучился от жары, но весь взмок от ожидания. Когда она позвонила, я побежал в ванную облить грудь туалетной водой. Стук моего сердца рвал барабанные перепонки.
Закрыв глаза, я прижал ее к себе. Даже через ткань ее живот и ее грудь обжигали меня. Ее платье упало на пол, я хотел взять ее прямо здесь, стоя, на последней ступеньке лестницы. Она вырвалась из моих рук. «Не сейчас. Мне нужно сначала поговорить с тобой, отведи меня куда-нибудь пообедать».
Я с силой притянул ее к себе. Я был пьян от желания, пьян от нее, я был готов ударить ее за то, что мне пришлось столько ждать, прислушиваться к шагам, надеяться, сомневаться.
Она оттолкнула меня. «Потом!»
Она поправила одежду, подняла с пола сумку, и мы вышли из дома. Я так мучительно желал ее, что мне было просто нехорошо. Мы сели в машину, я путал слова, скорости, улицы. Мне хотелось нажать на тормоза и сорвать с нее платье, здесь, в центре города. Весь город ждал от меня только этого. Весь город пульсировал в моих руках, одержимый
— Остановись здесь, — сказала она вдруг, — я знаю маленький итальянский ресторан на другой стороне площади, я туда часто ходила, когда только приехала сюда.
Как и в нашем ресторане, на террасе было полно народа. Хозяин узнал Сильвию и вынес еще один маленький столик и два стула. Он устроил нас немного в стороне, у соломенной перегородки. Гирлянды цветных лампочек раскачивались среди платанов, освещая грустным светом конец этого лета.
Я несколько раз перечитал меню. Названия блюд плясали перед моими глазами. Я не знал, чего хочу, я хотел только ее. От этого у меня сжимало горло, вряд ли я сумел бы проглотить даже самое изысканное блюдо. Я заказал то же, что и Сильвия, и попросил лучшее розовое вино.
Вдруг ее лицо стало суровым.
— Ты его видел? — спросила она.
— Кого?
— Альтона.
— Где?
— Там, за детской площадкой. Он следит за нами.
Я обернулся. Он шел прямо на нас. Остановился перед нашим столом. Инстинктивно я положил руку на нож для мяса, которое нам только что принес официант. Подделка под «лагьоль» [3] с голубой ручкой.
— Иди домой, — пробормотал он сквозь зубы.
3
Знаменитая марка ножей.
— Ты хочешь сказать, к себе домой, — ответила она ему очень спокойно, что было для меня так же удивительно, как и грубое вторжение этого мужчины. — Я не только поселила тебя в своем доме, я еще и кормлю тебя, а ты следишь за мной, преследуешь меня, а теперь еще и приказываешь мне.
Ревность исказила лицо Альтона.
— Иди домой, или я убью его, — выговорил он. Его нижняя губа дрожала.
Вся терраса застыла в гнетущей тишине. Все смотрели только на нас. Мне показалось, что на другой стороне площади даже останавливаются машины. Он сунул руку в карман брюк. В ту же минуту я отпрянул от стола, не выпуская из руки ножа.
— Ты не только никого не убьешь, — сказала она ему так же спокойно, — но ты сию же секунду уйдешь отсюда, а иначе можешь собирать свои чемоданы, ты ни на минуту не останешься в моем доме. Я провожу вечер с другом, мне нужно с ним поговорить. Убирайся отсюда и оставь меня в покое!
В эту минуту меня гораздо больше удивлял властный тон этой женщины, ее непреклонная решимость, чем смертоносное безумие этого мужчины, дошедшего до грани. Она шла прямо по пылающему огню, словно была сделана изо льда.
Он стоял не двигаясь. И молчал. Только его нижняя губа по-прежнему дрожала. Казалось, его загипнотизировал металлический блеск в глазах Сильвии.
Потом повернулся к нам спиной и, не сказав ни слова, свернул в первый же переулок.
Я был счастлив, что она, не колеблясь, решила остаться со мной, был счастлив этой победой, и в то же время я понимал невыразимое страдание этого человека и даже сочувствовал ему. Вот уже два месяца она терзала меня, лишала меня сна. Я мог бы быть на месте этого человека, который уходил сейчас по переулку, совершенно сломленный. Сильвия была слишком красивой, слишком хрупкой, слишком сильной. Сопротивляться ей было невозможно.