Лето
Шрифт:
Досекин искоса взглянул на него и крякнул.
Алёша крепко трёт руками голову.
– Газету бы нам иметь!
– жарко вздыхает он.
– И печатать в ней обо всём!
– подхватывает Ваня.
– Как в настоящих столичных, а не как в листках!
– Нн-да-а, - тянет Авдей, - листки эти не совсем подходят, злобно очень пишутся они...
– Интеллигентов бы нам парочку хороших!
– говорит Досекин, скручивая папироску.
Мне хочется сказать ему о Филиппе - я уже трижды виделся с ним и сыном лесника, но что-то смущает меня, и, не решаясь обрадовать
– Интеллигенты будут.
Егор вскинул голову, посмотрел на меня, прищурив глаза, и, сразу повеселевший, чётко заговорил, что нам надо требовать в городе помощи книгами и людьми, что нужно привести в известность все какие есть кружки молодежи в окрестных местах.
– Впряжём в ходоки по этому делу Кузина. Самый удобный человек. Только надо будет ему денег дать на дорогу, обеднел старик.
Ваня, наш казначей, говорит:
– Денег мы имеем 7 рублей 49 копеек.
Меня Егоровы слова не удивили, - в ту пору Кузин уже много сделал нам разных услуг, - но Алёха спросил:
– А не рано Кузина вводить в дело?
– Ничего!
– твёрдо сказал Егор.
– Я к нему присмотрелся за это время сильно обозлён старичок; он друзьям своим будет портить делишки как только может, это верно!
Авдей тяжело возится и медленно говорит, прикрыв глаза:
– Место ли злобе в нашем деле-то? И то устал народ со зла, право!
Кремнёвые глаза Досекина вспыхивают, он сурово отвечает:
– Когда нас будут тысячи и миллионы, мы без злобы возьмём за горло кого надо. А чтобы эти мысли выросли на такой трудной земле - навозом брезговать не приходится, и жалеть его нет причин, так-то.
Идут по небу облака, кроют нас своими тенями, в серых волнах плавает и прячется светлая луна. Шуршат деревья, тихо плещет вода, лес и земля ещё дышат теплом, а воздух прозрачен по-осеннему. За деревней, у мельниц, девки песню запели - их крикливые, сухие голоса издали кажутся мягкими и сочными, как свирель.
Ваня, разобрав, что поют, тоже затянул вполголоса эту песню, мы пристали к нему и задумались, поём. Вдруг вижу я: на бугре около хлебного магазина стоит стражник, лезут на него облачные тени, и является он между ними то светлый и большой, то тёмный и маленький. Видно, слышит он наше тихое пение - лёгкий ветер от нас на него.
Замолчали. И следим, не двигаясь. Ваня тихонько говорит:
– Жалко мне его за что-то...
– Жалко!
– тотчас вскипел Алексей.
– Высчитывает человек, почём за голову людей продать, не ошибиться бы, - а ты жалеешь! Тюря с квасом!
– Бросьте, ну вас!
– сказал Егор.
– Вон Кузин прыгает около огородов, это он нас ищет, думаю. Конечно - сюда правит!
Качаясь, размахивая полами длинного кафтана, старик подошёл к нам и сейчас же заговорил, незаметно для нас усвоенным голосом начальника:
– Под вечер завтра к леснику придут мужики из Броварок, трое, насчёт Думы желают объяснения. Вы сначала Авдея им пошлите: парень серьёзный, язык-то у него привешен хорошо, и деревенскую жизнь до конца знает он. А после него - Алексея, этот озорник даже камень раздразнить может, а потом
Снял шапку и гладит голый череп, отдуваясь, довольный собою, оглядывая нас по очереди хитрыми глазками.
Мы трое - я, Ваня и Егор - давно решили выспросить старого начётчика о боге - как он верует и верует ли? Нам казалось, что у него была с богом некая тёмная распря, видимо, мало понятная и самому старику. Говоря о боге, он всегда как бы требовал возражений наших, но сначала никому из нас не хотелось спорить с ним по этому вопросу, и, не встречая наших возражений, он всегда почти сам же срывался на противоречия себе. Рассказывает, например, о злых ухищрениях сатаны в споре с господом за власть - и вдруг скажет что-то чуждое строю мыслей своих.
– А вот, - таинственно звучит его голос, и глаза разбегаются по всем лицам нашим, зоркие, цепкие глаза, - однажды ехал я, ребятушки, по Каме и разговорился с одним сибирским жителем, лошадями барышничал он, и скажи он мне: "Сатаны - нету!" - "Как так?" - "Нету! А есть, говорит, князь подземного мира - Адам, первосозданный и первоумерший человек, и - больше никого нету!" - "Постой, говорю, Адам быша изведён из ада Исусом Христом?" - "Нисколько, говорит, не изведён, а остался в преисподней. Это, говорит, записано в одной древней индейской книге, мой знакомый бурят" - буряты, народ вроде мордвы - "бурят, говорит, книгу эту читал и тайно мне рассказывал, как было: сошёл Исус во ад и предлагает: ну, Адам, выходи отсюда, зря отец мой рассердился на тебя, и сидишь ты тут неправильно, а настоящее по закону место твое, человек, в раю. Нет, отвечает Адам, не хочу, не уйду отсюда, - у вас, дескать, в раю-то все равно святы, а у меня здесь - все равно грешны. Я, говорит, тыщи лет не напрасно здесь сидел, мною тут установлена настоящая справедливость, не как у вас на небе и земле. Так и не пошёл!"
Смотрит на нас старик острым взглядом, рассыпались его искристые глаза и скрытно смеются.
– Нет, что выдумывают люди-то, а?
Таких рассказов у него был неисчерпаемый запас, и, видимо, все их создало отчаяние мысли человеческой, неспособной помириться с двоебожием пагубным, ибо оно разрывает душу, лишая её целости. И, рассказывая такие сказки, старик всегда понижал голос до глухого, как бы из-под земли исходящего шёпота.
После одной из таких бесед, когда ушёл Кузин, Алёша, запустив пальцы рук в свои вихрастые волосы, задумчиво сказал:
– По-моему, он - провокатор!
– Полно, - говорю, - Лёнька, неужто не видишь, что человек искренно приобщается к нам?
– Нет, я не в том смысле, что выдать хочет, это уж пора бы!
И Алексей беззаботно махнул рукой.
– Мне, видишь, кажется, что не верит он в бога, а один не верить боится, вот и подстрекает всех к тому же, ища себе поддержки. Он мне нравится, интересный, ей-богу! Да и смел, старый чёрт!
Алёша радостно хохочет.
– Эх, с ёлки иголки! Всё тронулось, всё пошло к месту!