Лето
Шрифт:
– А почему бы и не приятно, – откликается на это льстивое замечание фармацевт. – Во-первых, я стар, как ослица Валаамская, а во-вторых, в жизни немало повидал и себе на ус намотал. Не понимаю только, отчего этот молодой человек с больной ногой вечно ввязывается со мной в спор.
– Пусть будет по-вашему, – улыбается Тоотс, – больше спорить не стану. Держу свой рот на замке… Представьте себе, что вместо меня перед вами на камне сидит какая-нибудь шишига… Нет, нет, не шишига, а одно сплошное огромное ухо, которое внимательно слушает все, что вы говорите.
– Ах, вот как. Ну и хорошо, что больше спорить не будете, – не терплю возражений. Да… я уже забыл, о чем мы говорили.
– О супружеской гавани, – подсказывает
– Ах да, правильно. Насчет супружеской гавани я мог бы смело написать толстую книгу, но вы уже знаете, как я отношусь к писанию книг. Я всегда говорил; у кого есть уши, чтобы слышать, пусть слушает, что ему говорят устно. Супружеская гавань… Во-первых, уже само слово «гавань» здесь в корне неверно; к любому другому положению и состоянию оно подходит больше, чем к супружеству. Ведь именно вступая в брак, мужчина, а значит, и ваш друг Рафаэль, покидает гавань и пускается в мятежное море. Обратите внимание, я намеренно употребил это старомодное, избитое слово «мятежное», ибо то самое море, которое с берега казалось таким тихим, спокойным и манящим, делается и в самом деле мятежным, стоит только супружеской ладье отчалить от пристани. Я знал несколько человек… ох, даже многих… Но оставим пока их всех в покое, речь шла о вашем друге Рафаэле… Сейчас друг Рафаэль видит перед собою лишь рай да ангелочков и думает: какое же оно сладкое, то яблочко, что скоро упадет ему в руки. Но вскоре… вскоре он убедится, что яблоко это довольно кислое, если не вовсе горькое, а у ангелочка имеются свои капризы и желания, которые не так-то легко, а порой и совсем невозможно удовлетворить. А потом, спустя некоторое время, он, всплеснув руками, спросит себя: «Подумать только, как же это случилось, что дело зашло так далеко?» Да… И если он человек разумный, то возведет очи к небесам и скажет: «И на том спасибо! Тут не до жиру, быть бы живу», – как говаривал мой покойный дядя. Ведь могло быть еще хуже. Где и когда дядин ангелочек превратился в черта, этого дядя, конечно, не заметил. Но он знал, что бывают духи более и менее злые, и благодарил судьбу, что она не свела его с самым свирепым из них.
Да, дядя… Покойный дядя мой был человек разумный, каких редко встретишь; не думаю, чтобы ваш друг Рафаэль был таким же толковым. Дядя был философ. И все же выкинул один странный фортель: начал от добра добра искать. Теперь, лежа в могиле, он имеет достаточно времени, чтобы пожалеть о своей затее. Ну так вот…
Аптекарь снова вытирает лоб, просит у Тоотса еще одну папиросу и продолжает:
– Я охотно рассказал бы вам еще одну историю – о молодом человеке, который тоже плыл в так называемую супружескую гавань и даже добрался до нее; но не забывайте, что у меня имеются и другие пациенты, которые ждут меня дома. Поэтому, каким бы увлекательным и поучительным ни был рассказ этот, я вынужден его отложить до следующего раза. Напомните мне, когда мы снова встретимся, на паровом ли поле, или еще где-нибудь. Но прежде чем распрощаться, примите последние капли внутреннего лекарства в память о моем покойном дяде; он был философом и безропотно подчинялся обстоятельствам, которые нельзя изменить. Он довольно легко нес свой крест и до конца дней своих оставался добрым человеком. Он тоже находил маленькие радости где только можно было и не обвинял ближних своих, когда ему самому приходилось туго. Не думаю, чтобы в могиле он ломал себе голову и жалел, что жизнь прошла не так, как мечталось в молодости: скорее он посмеивается себе в бороду и говорит: «И на том спасибо». Так-то. А теперь бутылка пуста, и вы, молодой человек, благодарите судьбу, что вас начали лечить вовремя и правильными методами. Между прочим, скажите мне все же: как сейчас чувствует себя ваша нога?
– И правда, черт его знает, – уже гораздо лучше! – отвечает Тоотс.
Наши труженики долго молча глядят вслед
Но нет у него других помощников, кроме Либле, который разглядывает сейчас облепленные грязью голенища своих сапог и раздумывает, как бы к осени пришить к ним новые «головки». И Март, дьявол, тоже исчез. Когда он помогал, работа спорилась куда лучше. То «внутреннее», что принес аптекарь, – отличное лекарство, во всяком случае, нога болит меньше, но зато во всем теле какая-то вялость, лень даже с камня встать.
Но подняться нужно, нечего дурака валять в рабочее время… Встать! Достаточно уже отдыхали, пока аптекарь разглагольствовал о супружеских гаванях. Но погоди, кто это там появился на дороге? Какая-то женщина? Черт побери, да это же Тээле, хозяйская дочь, с хутора Рая! Чего ей нужно на паровом поле Заболотья?
– Либле!
– Хм, – мычит в ответ звонарь. – Давай начинать. У камней ноги не вырастут, сами они домой не зашагают.
– Нет, ты посмотри сперва на дорогу и скажи – что это такое? Или «что сие означает?», как говорятся в катехизисе.
– Бес его знает! Гляди-ка, на поле повернула! Управляющий окидывает взглядом свою рабочую одежду, затем пристально смотрит на приближающуюся девушку. Черт побери, не могла в другое время прийти, именно сейчас, в рабочий день, приспичило ей притащиться! Ну да, вот так и получается, когда у человека нет другого занятия, как только быть дочкой своего папаши. Хоть бери да убегай от нее в лес, в этой замаранной одежде и разбитых отцовских сапогах. Черт…
– Так это же та самая… барышня Эрнья или как ее. Ну, та, что у кистера была, – произносит вдруг Либле.
– Кака тебе барышня Эрнья? – пялит глаза Тоотс. – Это же Тээле из Рая.
– Нет, нет, – упрямо возражает Либле. – Пусть подойдет поближе.
– Пусть подойдет ближе, тогда увидим.
Оба еще несколько минут всматриваются, вытянув шеи, затем Тоотс разочарованно замечает:
– Верно, это та самая… та, что у кистера.
– Ну, разве я не говорил.
Девушка подходит еще ближе, Тоотс, улыбаясь, поднимается, делает несколько шагов ей навстречу и здоровается.
– Здравствуйте! – весело отвечает девушка. – Видите, вот я и разыскала вас.
– Да, как будто так, – отвечает управляющий, вежливо раскланиваясь и пожимая протянутую ему руку.
– Я бы не догадалась прямо сюда прийти, но на проселке мне встретился аптекарь, он мне я сказал, что вы здесь.
– Да, мы здесь, – улыбается Тоотс, бросая взгляд на Либле.
– А что вы здесь делаете? Камни возите? О, вы стали настоящим тружеником, господин Тоотс.
– Да… так, чтобы время убить.
– Замечательно, – хвалит его барышня Эрнья. – А как вы думаете, господин Тоотс, зачем я пришла? Я пришла передать вам привет от вашего соученика Кийра. Господин Кийр вчера уехал в Россию, мы все его провожали… было очень весело. А сегодня мне стало вдруг страшно скучно дома, идти было некуда – вот и решила посмотреть, как вы тут живете, почему у нас больше не появляетесь.
– Вот что! – улыбается Тоотс. – Некогда по гостям ходить, барышня Эрнья, не то пришел бы.
– Умейте найти время, господин Тоотс! Не вечно же вы камни таскаете и работаете. По вечерам, например… Кстати, мы вчера думали, что вы будете на вокзале, придете проводить школьного товарища, – но нет!
– Я и понятия не имел, что мой друг Кийр должен был вчера уехать.
– Неужели? Разве он вам не гооврил об этом?
– Нет. То есть я знал, конечно, что он уезжает, но когда именно – не имел понятия.