Летящие к северу
Шрифт:
— Нет, Тяп. Я этого не сделаю. Во-первых, ему это может показаться неприятным. Во-вторых, его неудобно будить. А в-третьих… а в-третьих, он очень большой, Тяп. И такой невкусный, наверное!
— А Ябеда? — не сдавался Тяп. — Может быть, ты начнешь с Ябеды?
— Нет, Тяп. Ябеда уж точно очень невкусный. И потом, он непременно пожалуется. Ты же знаешь, Тяп.
Вдруг Ябеда, который проснулся и прислушивался к разговору, делая вид, что спит, громко закричал:
— Мама, мама! А Чип и Тяп хотят нас с Большим Ляпом съесть.
— Не говори глупости, Ябеда.
— Но я слышал, как они совещались, кого съесть первым! — плаксиво пропищал Ябеда.
— Это правда? — строго спросила мама.
— Правда! — ответил Тяп.
— Правда, — подтвердил Чип и объяснил: — Это потому, что мы с Тяпом ужасно хотим есть.
— Господи, да какие же вы ещё глупые! — искренне удивилась гага. — Никто из вас никого съесть не может. Просто вы устали и голодны, а ваша еда в море. Надо нам скорее идти дальше, а то вы, того и гляди, действительно начнёте есть друг друга, — улыбнулась мама и приказала: — Будите Ляпа и Чапа — и марш за мной!
— А я не сплю, — сказал Чап.
— И я, — откликнулся Ляп, — тоже не сплю.
— И вы всё слышали? — с любопытством спросила мама.
— Слышали, — хором подтвердили Чап и Большой Ляп.
— Так почему же вы молчали?
— Я хотел посмотреть, как Чипик будет есть Ляпа, — смущенно признался Чап.
— И я тоже, — подтвердил Большой Ляп.
Все дружно рассмеялись.
— Ох, до чего вы глупенькие! — не переставала изумляться мама. — Ну, хватит, пошутили — и конец. Пора двигаться дальше. Только надо молчать. Пошли!
И они снова пустились в путь. Теперь им предстояло пересечь небольшую полоску березняка. Идти по березняку было совсем легко. Под лапами гагачат были прелые прошлогодние листья, слежавшиеся в плотную подстилку. Кое-где подстилку пробивали пучки зелёной травы. Гагачий выводок без приключений миновал березняк и остановился перед зелёной лужайкой.
Лужайка густо заросла кустиками вороники и можжевельника, среди которых то там, то тут поднимались камни, окруженные полосками песка.
Из-под камней на песчаном грунте высоко взвились вверх метелки злаков, издававшие при покачивании сухое шуршание и тихий треск.
Утка со страхом разглядывала залитую солнцем лужайку.
Вон злополучная сосна, на которой затаивалась ворона, наблюдая за берегом. Но сейчас её как будто не было. В небе тоже было спокойно. С большим облегчением мама заметила на воде незнакомый утиный выводок — две взрослые утки и четыре утёнка. Вид у них был спокойный, и это убеждало в том, что опасность с моря не грозила малышам.
— Дети, нам осталось пройти только сорок метров, и там все вы сможете вдоволь поесть. Только не отставайте. Пошли!
Мама решительно двинулась через лужайку, и за ней со всех ног припустились гагачата.
Идти здесь было труднее, чем в березняке, но легче, чем в лесу. Большие неуклюжие лапки утят цеплялись за веточки, не слушались и отчаянно заплетались. «Быстрей! Быстрей! Ещё немножечко — и всё!» — торопила мама. Запыхавшиеся гагачата почти кувыркались через голову. И вдруг — шши-шши, шши! — жесткие крылья
Мама звонко крякнула, предупреждая об опасности, и закричала:
— Ко мне, дети, ко мне! Иначе вы погибли!
Гагачата бросились к матери, и та, свесив крылья и плотно прижавшись к земле, спрятала их от вороны. Врождённым чутьем гагачата почувствовали нависшую над ними смертельную опасность и испуганно замерли. Ворона громко каркнула и, медленно слетев, села перед уткой. Гага грозно зашипела: «Ш-ш-ш!» — и, пытаясь клюнуть ворону, быстро выбросила вперёд голову. Ворона лениво отпрыгнула и перелетела через утку. Мама немедленно повернулась к ней головой и снова зашипела: «Ш-ш-ш!.. Убирайся!» Ворона снова отпрыгнула и стала спокойно прохаживаться вокруг выводка. Мама не спускала с разбойницы глаз, а ворона, нахально склонив голову набок, продолжала скакать вокруг гаги. Казалось, её очень забавляет эта игра, и она не торопилась, уверенная в успехе. Это была опытная, коварная ворона, которая ликовала, что так удачно ей удалось наконец перехитрить маму-гагу и выследить весь выводок. Мама продолжала вертеться над головами гагачат, которые сидели ни живы ни мертвы от страха.
Когда ворона чересчур близко оказывалась от выводка, мама делала вид, что бросается на неё, и гневно шипела: «Ш-ш-ш!.. Пошла вон, негодная!» Но ворона продолжала прыгать вокруг, отлетая и снова возвращаясь. И вдруг в тот самый момент, когда гага, расставив крылья, в несчётный раз пыталась клюнуть ворону, разбойница бросилась ей навстречу и, увернувшись от утиного клюва, крепко схватила маму за одно крыло. В следующее мгновение ворона потащила её за крыло в сторону. Гага, потеряв равновесие, беспомощно взмахивая вторым крылом, пыталась усидеть на месте. Но страшная ворона всё тащила и тащила.
Выбора у мамы не оставалось, и она, оставив гагачат, бросилась за вороной. А той только того и надо было. В ту же секунду, перепрыгнув через нападавшую гагу, ворона оказалась среди гагачат, которые от ужаса закрыли глаза. Р-раз! Р-раз! — вороний клюв, точно железный отточенный наконечник, обрушился на голову одного из утят. Это был Большой Ляп. Бедный Ляп — он даже не пискнул! Схватив его за шею, ворона кинулась в сторону, увернувшись от нового нападения несчастной матери.
Всё произошло так быстро, что никто не успел опомниться.
На считанные доли секунды оставила мама своих малышей, и вот их уже четверо, а страшная ворона скрылась в кустах с мёртвым гагачонком в клюве.
Гагачата были настолько ошеломлены, что выполняли приказания матери автоматически.
— Бегите за мной, дети! Она может вернуться!
Кубарем покатились гагачата за матерью… Казалось, их маленькие сердечки не выдержат и вот-вот разорвутся от напряжения.
Чипу даже чудилось, что сердце всё время старается выпрыгнуть у него изо рта, а он, боясь потерять сердце, всё время глотает, глотает, глотает его назад.