Лев Толстой
Шрифт:
Мир можно проверить не внутри себя, а путем накладывания одного восприятия мира, одной системы сигналов, полученной от него, на другую.
Есть второй путь — он узкий.
Были литературные произведения, рассказывающие о замечательных случаях, приключениях и конфликтах.
Приключения эти повторялись из одного произведения в другое. Этим они отводят нас от нового восприятия мира, сводя изучение мира к изучению писателей как стилистов-каллиграфов.
Между тем даже в средневековье на Востоке говорили: «Все каллиграфы
Есть третий путь: расширение себя — это и есть путь создания радиотелескопов.
Толстой, переиначивая Стерна, говорил о паутине любви, которую надо раскинуть вокруг себя, чтобы в нее ловить всех.
Вместе со Стерном он представлял, что истинная связь между людьми — это сочувствие людей друг другу. Для Стерна жизнь состояла из переплетения добра — чувствительности и чувственности, с которой он не боролся.
14 апреля 1852 года в Кизляре Лев Николаевич выписал одну цитату из Стерна:
«Если природа так сплела свою паутину доброты, что некоторые нити любви и некоторые нити вожделения вплетены в один и тот же кусок, следует ли разрушать весь кусок, выдергивая эти нити?»
Толстой предварил свою запись словами: «Читал Стерна. Восхитительно».
Эта фраза изменилась в дневниковой записи 12 мая 1856 года.
«Да, лучшее средство к истинному счастью в жизни — это: без всяких законов пускать из себя во все стороны, как паук, цепкую паутину любви и ловить туда все, что попало: и старушку, и ребенка, и женщину, и квартального».
Образ паутины потом стал частью мыслей героя «Казаков» Оленина. Но Оленин не смог поймать в свою паутину людей, которых любил: дело шло о том, что в мире есть разные отношения, основанные не только на любви, но и на совместном труде, на общей морали, на совместной ненависти.
Толстой всю жизнь старался понять законы восприятия и возможности переустройства мира. Он знал, что мир надо сперва узнать, а потом переделать.
В молодости кажется, что это легко, но для этого Толстому надо было вновь родиться, стать взрослым; он сам с огорчением говорил, что крестьянские дети становятся взрослыми в 15 лет, а юность господ, их безответственность растягивается на десятилетия.
Так, как когда-то маленькому Леве пришлось уйти от тетки к гувернеру, так Толстой ушел из Ясной Поляны к людям. Увез его без всякого сопротивления любимый брат Николай Николаевич.
Николай Николаевич служил в 20-й артиллерийской бригаде, которая стояла тогда на Тереке под Кизляром, входя в состав Кавказского корпуса. Брат предложил поехать, терять было нечего. Дело было решено 1 января 1851 года в Покровском имении Марьи Николаевны, где гостил Николай Николаевич.
ДОРОГА НА КАВКАЗ
Не взяв в Тульском губернском управлении отставки, не выправив паспорт, не окончив дела в Герольдии, не поговорив с теткой, Лев Николаевич отправился
На Кавказе готовилось большое наступление.
Русские войска от обороны переходили к попыткам разрезать силы имама Шамиля, который владел Дагестаном и Чечней.
Поехали из Ясной Поляны на тарантасе.
Дороги тогда были сильно ухабисты, стальные рессоры не выдерживали; в дальние поездки помещики часто отправлялись в тарантасе. Передние и задние колеса тарантаса были далеко отодвинуты друг от друга, на грядки колес клали длинные гибкие жерди, на жерди ставили кузов; плетеный кузов мягко покачивался на гибких деревянных лежнях: сломается тарантас — не беда, его чинят топором, а материал найдется в любом лесу.
Была даже книга, которую сочувственно рецензировал Белинский; она так и называлась — «Тарантас»: описывала дальнюю помещичью дорогу, то, что видели помещики и как они обо всем виденном спорили. Написал ту книгу граф В. Соллогуб.
Николай Николаевич взял с собой дворового Алешу Орехова, Лев Николаевич — Ванюшу Суворова. Оба они потом служили Льву Николаевичу и ходили за ним, потому что у офицера Николая Николаевича были денщики.
На тарантасе место сзади кузова занимали сундуками, корзинами, мешками. То, что не входило, грузили перед кузовом.
В кузов взяли охотничьи ружья и дорожные поставцы с сахаром, ромом и другими припасами к чаю.
Взяли наливки, которые оба брата очень любили, еще мешки с крупами.
Оставили речку Воронку, проехали Тулу, переехали Оку, въехали в Москву. В Москве задержались на два дня.
Здесь Лев Николаевич с братом снялись на дагерротип. Дагерротип был изобретен недавно человеком, фамилия которого — Дагерр. Изображение получалось на металлической пластинке и потом вытравливалось. Дагерротип был несколько похож на наши клише; для сохранности обычно дагерротип серебрили. Смотреть на него было неудобно — лучше смотреть несколько сбоку.
Дагерротип был послан тетке и сохранился.
На посеребренной дощечке сидит, опершись на палку, юноша, одетый в прямую куртку. Он молод, усы еще не закрыли сильный рот, над глубокими глазами густые брови, широкий подбородок выбрит, густые волосы небрежно пострижены и торчат. Рядом сидит в сильно стянутом мундире чуть улыбающийся офицер, похожий на Льва Николаевича, несколько ироничный, уже тронутый жизнью. Он сидит немножко сзади Льва Николаевича: он вводил его в жизнь.
Из Казани Лев Николаевич написал тетке письмо, в котором рассказал о Москве: «Был на гулянье в Сокольниках при отвратительной погоде, поэтому никого из дам общества, кого хотелось видеть, не встретил. По вашим словам, что я человек, испытывающий себя,я отправился к плебсу в цыганские палатки».