Либитина
Шрифт:
Антея все также сидела у кровати, скорчившись, и тихо и безнадежно плакала. Я опять обняла ее.
– Протяни ладонь, дочка, - прошептала я, боясь, что от более громких слов голос сорвется. Антея отчаянно взглянула сквозь слезы, но руку вытянула. Я открыла пузырек зубами - руки слишком дрожали, и плеснула чуть-чуть девушке на кисть.
– Больно!
– вскрикнула дочь и отдернула руку. На коже там, куда попала вода, осталось красное пятно небольшого ожога... и все.
– О-ох!
– выдохнула я и впервые за страшную ночь почувствовала, что губы растягивает по-настоящему радостная улыбка.
– Видишь: вода пока не сжигает тебя! Мы успели! Только небольшой ожог, но папа, наверное, знает заклинание, от которого не останется даже ожога! Скоро, скоро тебя исцелят!
Антея неуверенно улыбнулась:
– Да?
– Да! И мы... забудем эту ночь как страшный сон.
– О, мама!
– она опять заплакала, теперь от облегчения и стыда.
– Прости, прости... Я не понимаю, что на меня нашло. Я говорила такие ужасные вещи!
– Лучше сказать, чем носить это в себе, - прошептала я и на мгновение прикрыла глаза, вспомнив, что мне кричала дочь. Теперь придется долгие годы, до смерти жить с отравленными стрелами в сердце, но главное, что от яда избавилась Антея.
– Мы поговорим обо всем, все обсудим, все разберем: обиды, непонимания и случайные раны, - довольно твердо сумела сказать я.
– Поедем к истоку Несса, там очень красиво и тихо. Только вдвоем. И там мы простим друг друга.
Мы так и сидели, обнявшись, дожидаясь мужа и папы - нашего спасителя. Антея дремала у меня на плече, а я молчала, мысленно то благодаря бога за второй шанс установить с дочерью подлинную дружбу, то проклиная его же за всех неблагодарных и жестоких детей. А в полдень, когда слабое зимнее солнце добралось и до верхних ставень, дверь скрипнула. Я тихонько, чтобы не потревожить дочь, повернула голову. Эреус. Долго, наверное, несколько минут он просто смотрел на нас, ласково и осторожно, будто боясь нарушить наш покой хоть взглядом. Потом разомкнул губы:
– Как она?
Я опять чуть не расплакалась от этого вопроса, беспокойного и родного:
– Ждет тебя. Я проверила, плеснула на ее руку водой из источника Донума. Кожа только покраснела, как от горячего, и все. Эреус, ее ведь можно спасти?
Он кивнул. Хмурая складка у бровей разгладилась:
– Конечно.
Мне понравилось его спокойствие. Небольшую тревогу вызывали только его глаза, лишенные какого бы то ни было выражения, стеклянные, как у куклы. Будто Эреус закрылся от меня, от всех. В стеклянный кокон заключил свою душу и там, вдали от мира, совершается сейчас ее загадочное превращение. Во что - в свет или тьму? Кто в назначенный час выйдет из кокона, герой или монстр?
Дальше все завертелось. Показался лорд Гесси, отозвал мужа в коридор. Антея проснулась и опять испугалась и расплакалась, пришлось утешать ее. Потом Гесси с мужем зашли в комнату, за ними еще трое незнакомых мужчин. Гесси аккуратно, в одну линию разложил на столике Антеи воду в пузырьках, распятия, последним лег серебряный кинжал, как тот, который был у мужа в ножнах. Я вскрикнула, указала на него:
– Это зачем?!
– Серебро для проверки, - коротко ответил муж и поднял меня на ноги. Один из мужчин в это же время помог подняться Антее, опять странно ослабевшей в присутствие
– А мама останется?
– Эреус, я хочу остаться, - встрепенулась я, дернулась в руках мужа, столь же нечеловечески сильных, как у Вако.
– Подожди в коридоре, Ариста, - неживой голос... стеклянный, под стать его глазам.
– Нет, я останусь...
Звякнула цепь. Двое подняли дочь, уложили на кровать на спину. Один встал в ее изголовье, удерживая руки, другой держал ноги. Антея дрожала от страха, но не дергалась, не сопротивлялась им. Послушная девочка!
– Эреус...
– Потом ты все поймешь. Так нужно.
– Эреус!
– я задохнулась от ужаса. А муж меж тем непреклонно оттеснял меня к двери. Я вцепилась в его плечо:
– Пожалуйста! Я буду молчать! Я могу не дышать! Но я должна видеть исцеление!
– Нет!
– коротко, грозно рыкнул он и теперь потащил к двери. Я уперлась руками в раму:
– Нет, нет!
– Это единственный выход, Ариста!
– то ли крик, то ли рыдание. Меня или себя он уговаривает?! И тут я все поняла. Там, в комнате, с дочерью остались враги. И моего мужа уже не было, была беда, угроза, препятствие на пути к Антее. Я ухитрилась развернуться к этой холодной и каменно-твердой стене, вцепилась маленькими, но острыми коготками в вырезанное на ней надменно-равнодушное, чужое лицо.
– Пустите меня! Антея! Антея!
– Мама?
– она повернула ко мне голову, во взгляде надежда мешалась со страхом. Но Гесси встал возле девушки, заслонив ее. В одной руке он держал пузырек с водой, в другой был кинжал. Я заорала и кинулась на стену, не пускающую к дочери, ударилась о каменные руки мужа выставленные вперед, и поняла, что падаю навзничь. Муж толкнул меня, вложив в удар всю силу. Я упала на спину, ударилась о пол затылком. "Диос, ко мне!" - загремел над миром, сжавшимся до размеров темного холодного коридора, голос лорда Гесси, позвавшего мужа его прозвищем в отряде, и наступила тишина бессознательности, тишина кошмарного сна.
Сначала вернулось зрение: надо мной, то приближаясь, то удаляясь, качался закопченый потолок. Потом звуки. Всхлипывания. Кто-то рыдал. Срывающийся хриплый незнакомый голос. Я пошевелила руками, села. На шее сзади было мокро, я потрогала затылок - он был в крови.
Оранжевый полуовал открытого входа в спальню дочери близко, в трех шагах. Рыдания доносились оттуда.
"Так мог бы рыдать мужчина. Кто-то вроде Эреуса".
Препятствия на пути к Антее больше не было, распахнутая дверь приглашала. Я поднялась, шатаясь, добрела до спальни и замерла, вцепившись в дверную раму.
Эреус рыдал, упав на колени у изголовья дочери. Антея неподвижно лежала в постели, ее больше не держали. На щеках слезинками рассыпались капли воды из источника Донума, совсем не оставив ожогов, как я и обещала. Удивленно приподнятые брови, испуганный взгляд, полуоткрытые губы - она испугалась, почувствовав внезапный укол серебряной иглы кинжала в сердце. К счастью, быстрый. Без боли, почти без крови. А теперь, должно быть, она уже очнулась там - так далеко от меня!
– в другом, светлом мире, и воспоминание о нашем кошмарном тает, тает, как страшный сон...