Лица

Кингсли Джоанна

Он ей также сообщил, что Мег продала Топнотч и квартиру на Парк авеню и теперь постоянно живет в небольшом доме по соседству с матерью. Восьмидесятилетняя, но все еще крепкая, Роза завела оранжерею и с увлечением принялась взращивать цветы с таким же, как у нее, именем. По поводу отца Жени Пелу удалось выяснить лишь то, что слухи вокруг его имени затихли и никакой книги воспоминаний, написанной им или кем-либо другим, так и не появилось.

Расставаясь, он мимолетно поцеловал ее в губы — застенчиво, как

будто мальчик, целующийся в первый раз.

— А ты не смогла бы вернуться к нему? — спросила Чарли.

— Как знать. (Она легонько оттолкнула Пела, когда его мимолетный поцелуй сделался более настойчивым.) Тебе не нравится здешняя кухня? — Жени заметила, что Чарли оставила все наполовину недоеденным.

Подруга улыбнулась ее нежеланию говорить, но тоже переменила тему.

— Восхитительно. Но по определенным причинам я не могу сейчас есть много. Набита до отказа моей собственной картофелиной.

— Ты еще долго будешь работать?

— Я не собиралась бросать работу до самого конца.

— А после рождения ребенка? Кто будет с ним сидеть?

— Я. Мы так решили, и я уже объявила у себя на работе. Пока буду нянчиться с чьими-то, моя будет со мной. Поменяю кабинетный диван на кабинетную люльку.

— А не слишком ли она мала для службы с девяти до пяти? — Жени подали яблочный струдель со сбитыми сливками. Ей часто приходилось оставаться без нормальной еды, и когда выдавалась возможность, она набрасывалась на пищу с упоением.

Чарли наблюдала за подругой и вспоминала их прошлые трапезы, когда сама угощалась так же охотно, как и Жени.

— Не знаю, — проговорила она. — Не представляю себя матерью. Это мне кажется намного сложнее, чем быть медсестрой. Иногда мне снится, что я рожаю очаровательную маленькую девчушку размером с куклу. И она мне говорит, чтобы я ни о чем не беспокоилась, она все знает и будет обо всем мне рассказывать, — Чарли улыбнулась. — Мне нравится этот сон.

— Ты будешь превосходной матерью, — убежденно заявила Жени.

— Я решила, что единственная вещь, которую я могу отдать своему ребенку, это я сама. И я не позволю никому другому ухаживать за ним. Мы будем все больше и больше узнавать друг друга.

— Ты никогда не жила в кибуце, но твой метод воспитания детей смахивает на кошерный. Для Нью-Йорка он просто превосходен.

Обратно в квартиру Жени они шли, взявшись за руки. После долгих протестов Чарли все-таки согласилась занять кровать, а хозяйка устроилась на диване. Жени поднялась рано и оставила подругу мирно спящей. С тех пор она не видела ее, пока маленькой дочери Чарли не исполнилось почти шесть часов.

Тора Джой родилась на неделю раньше положенного — пять минут назад наступило 4 июля, и стране исполнилось 195 лет. У девочки были густые черные волосы, длинные реснички и сморщенное

личико.

— Оказывается, не картошка, скорее слива. Правда ведь она красивая? — Чарли широко раскинула руки навстречу подходящей к кровати Жени и обняла подругу с такой силой, что почти повалила на себя.

— Материнская слепота, — заявил Тору, стараясь сохранить серьезное лицо. — Наш ребенок выглядит, как все новорожденные: что-то среднее между Черчиллем и ракообразным, — улыбка, которую он старательно сдерживал, все же прорвалась на лице. — Но она чудесна!

Тора Джой лежала рядом с матерью в небольшой кроватке, и Чарли не могла оторвать от нее глаз дольше чем на минуту.

— Больше шести фунтов, — объявил Тору. Он оставался с женой с начала родов и в больнице пребывал лишь в роли мужа, а не врача.

— Утирал мне лоб, — с гордостью сообщила Чарли Жени, — советовал, как дышать, а сам затаил дыхание, говорил, когда тужиться, и все время держал за руку.

Он первым заметил головку и остальное тельце, показавшееся между ног Чарли — покрытое кровью и связанное с утробой матери.

— Девочка! — закричал Тору и лишь тогда на миг отвернулся и выпустил руку матери.

Чарли глядела на мужа с любовью.

— Роды дались ему труднее, чем мне. Я просто тужилась, а он следил за всем.

— Пустяки, — Тору пожал плечами.

Жени была названа крестной матерью. Она сумела вырваться рано, хотя четвертого июля и дежурила — успела на двухчасовой рейс и еще до четырех оказалась в госпитале Вет Дэвид. Побыв там лишь три часа, она поспешила на последний рейс в Нью-Йорк, чтобы с утра уже объявиться на работе.

Когда она вошла в вестибюль своего дома, сзади кто-то появился из тени. Она почувствовала, что он следует за ней. Жени пошла быстрее, но ощущала, что преследователь приближается. Она подумала, не стоит ли повернуться и попытаться прорваться на улицу, но вспомнила, что в праздничный вечер улица совершенно безлюдна. Он был сзади, совсем уже рядом. Тело сковал страх. Ударит ножом или выстрелит? Нельзя жить одной, было ее последней мыслью перед тем, как он крепко схватил ее за плечо. Жени зажмурила глаза.

Он впился губами в ее губы. «Изнасилование», — подумала Жени. Она открыла рот, чтобы закричать, но его язык проник глубоко в горло, заглушая вопль. Он крепко держал ее за обе руки, рот делал немой, язык кругами носился по внутренней стороне губ.

Руки двигались к талии. К ужасу Жени, насильник оказался нежным. Но еще страшнее было то, что она отвечала на его ласки.

Она открыла глаза, и он ослабил напор.

— Дэнни!

— Привет, Россия!

Она обняла его за шею. Закрыв глаза на этот раз, провалилась в нежное искрящееся пространство. Они пошли назад к лифту.