Лицедеи
Шрифт:
— Я еще не была в Уарунге.
Молли не оживилась, но откликнулась мгновенно:
— А я думала, вчера, наверное, съездила.
— Нет. Рано легла. Сегодня тоже лягу пораньше. Поеду завтра.
— Стюарт говорит, она приуныла. А он все такой же красавчик. И одевается хорошо, как прежде. Одеваться-то он всегда любил. Да, все на нем должно было быть с иголочки. Я сама такая была. Да-да! Хоть ты, может, и не помнишь.
— Прекрасно помню, — сказала Сильвия.
— Никогда не забуду, сколько народа собиралось на большие заезды, как мы с ним приходили,
— Нет, мама, спасибо.
— Чайник еще полный.
— Правда не хочу.
— Да, нюх у него был. — Молли дотянулась до телевизора, включила звук. — Вот опять эта парочка.
Сильвия забыла про телевизор. Она обернулась и увидела девушку в постели на высоких подушках. У нее было очень грустное лицо. По комнате шел молодой человек, тоже с грустным лицом. У девушки по щекам текли слезы. Мужчина склонился к ее рукам. «Я отдал бы все на свете…» — проговорил он.
Молли подняла плечи и фыркнула:
— Ни копейки не отдал бы.
Сильвия понимала, что обижаться на Молли бессмысленно но обида оказалась сильнее доводов рассудка. Она тихонько составила на поднос чайную посуду и унесла на кухню.
— Оставь все как есть, — сказала Молли, не отрываясь от телевизора.
Сильвия вымыла посуду и уже убирала на место последнюю чашку, когда Молли вошла в кухню.
— Ребенок погиб при родах, — спокойно сообщила Молли. — А где был этот красавчик, пока она мучилась? Кутил напропалую. Я же сказала, Сил, чтобы ты не возилась с посудой.
— Заварку по-прежнему выбрасываешь в сад?
Молли бросила тревожный взгляд на дочь и на этот раз заговорила с неестественным воодушевлением:
— Этот сериал я смотрю. Сегодня было не особенно интересно, но обычно показывают все, как в жизни. Правда, Сильвия, незачем тебе возиться. Дай мне чайник.
Сильвия надеялась, что ей удалось не только скрыть обиду, но и прогнать ее, и вдруг с удивлением поняла, что угрюмо препирается с матерью из-за чайника. Молли в конце концов сдалась:
— Ну хорошо, будь по-твоему. В сад, только на папоротник.
Сильвия взяла чайник и снова почувствовала себя беспомощной, лишенной всех преимуществ зрелого возраста. Выйдя на веранду, она увидела на верхней ступеньке пожилого мужчину. Несмотря на корявые шишковатые руки и ноги, он двигался легко и быстро. На нем были шорты и тесная розовая футболка, облегавшая небольшой упругий живот, похожий на половинку мяча для игры в регби. Из парусиновых туфель выглядывали сползшие носки. Мужчина протянул Сильвии руку.
— Сильвия? Я — Кен. Рад вас видеть, Сильвия. — Кен взглянул на чайник. — Чего это вы тут с чайником, Сильвия?
— Хочу выплеснуть на папоротник.
— Кто это вас надоумил?
— Никто.
— Дайте-ка сюда, — сказал Кен и взял чайник из рук Сильвии.
Сильвия вернулась в дом вслед за ним. Кен Фиддис был плотником и, хотя ему уже исполнилось семьдесят два, все еще продолжал работать.
— Эй! — крикнул он. — Эй!
Молли стояла в столовой.
— Возьми, —
Он протянул Молли чайник, но тут же отдернул руку и оглядел жену с нарочитым изумлением.
— С чего это ты так вырядилась?
Молли испуганно, но не без кокетства одернула платье.
— Ах, Кен, этому платью уже тысяча лет.
— Снова на скачки, да? Как в доброе старое время, да? Побрякушки и все прочее. — Но внезапно Кен приблизился к Молли и впился в нее глазами. — Фу! — с отвращением воскликнул он. — Почисть лучше сережки! Фу! Какая гадость!
Сильвия молча стояла в дверях, она понимала, что Кен разыгрывает этот спектакль не для нее, а для каких-то невидимых, но, наверное, постоянных зрителей.
Молли схватилась за мочку уха:
— Сережки чистые!
— Нет, грязные! На каждой стекляшке по краям грязь. Мне-то что, пусть твоя дочь полюбуется, какая ты грязнуля, если тебе так хочется. Я целый день работал как вол, а сейчас хочу принять душ. Вот чайник, возьми и выплесни куда положено.
— Значит, на папоротник, — сказала Молли. — И оставь в покое мои сережки.
— Да я пальцем к ним не прикоснусь. К дерьму такому. А папоротник уже напился чаю, хватит.
Молли изо всех сил старалась говорить свысока:
— Папоротник, между прочим, мой.
— Вот что, я не собираюсь препираться с тобой из-за всякой ерунды. Возьми-ка чайник и перестань кудахтать. Я работал целый день как вол. Барри и все остальные придут к чаю.
— Наглец! — Кен вышел, сунув Молли чайник, Молли, беря чайник, выронила только что снятую сережку. — Лишь бы настоять на своем.
Сильвия подняла сережку, отдала Молли и взяла у нее чайник. Выливая остатки чая в кухонную раковину, она говорила себе, что ее мать не случайно во второй раз тоже вышла замуж за дрессировщика, только первый дрессировщик Молли поменял ее на животное с куда более крутым нравом, и она этому рада, да, рада.
Молли недовольно ворчала:
— Не такие уж они грязные. Немножко пудры. Немножко лосьона. И сказать такую гадость…
— Кто это Барри, мама?
— Старший сын Кена.
— Я пойду, мама, надену жакет.
— Сказала я тебе, что прохладно.
— Да нет. Я собираюсь домой.
Молли по-прежнему складывала пальто и жакеты гостей на свою кровать. Сильвия взяла с туалетного столика вставленную в рамочку фотографию и увидела девочку, стоявшую на краю узкой бревенчатой террасы. На девочке было платье с заниженной талией, туфли с ремешками вокруг щиколоток и шляпа-колпак. Она стояла в позе голливудской звезды, склонив голову набок, и гордо, с нескрываемым вызовом смотрела прямо в объектив. Фон был смазан, девочку, казалось, окутывал белесый туман, застилавший все вокруг, кроме нескольких досок, на которых она стояла, и Сильвия никогда бы не догадалась, что это пол террасы, не вспомни она подлинную фотографию, где была видна вся эта кое-как сбитая обветшавшая терраса. В одном из углов наискосок по белесому туману кто-то написал черными чернилами: «Девчонка не промах».