Лик войны
Шрифт:
Сочельник. Разрушенная деревня близ Вердена. Немецкие батареи замолкли, и солдаты вылезли из погребов. Капитан разрешил служить рождественскую мессу в большом амбаре, почти не пострадавшем от обстрела. Только в одной стене брешь, и на земле валяется осколок большого снаряда. Уж поздно. На дворе необычайно тихо, ясно, морозно. Вызвездило. Солдаты — в покрытых бурой глиной шинелях. Они всего час тому назад пришли с позиций и не успели почиститься. Зато успели разыскать кабатчика и опрокинуть по литру вина. Они веселы и шумят. Это все бургиньонцы — виноделы и пастухи.
Рядом со мной здоровый краснолицый
— Ну и поработали!.. Жалко, винтовку свою пришлось оставить… Воткнул я в «боша» штык, высоко хватил. А назад не лезет. Я на живот ногой встал, тащу — не идет… Так и пришлось бросить…
От «рождественского рассказа» мне несколько не по себе. Спрашиваю: почему не начинают мессу? Где же священник? Капрал поворачивается ко мне и, приветливо улыбаясь, представляется:
— Я исполняю обязанности военного священника. До войны я был кюре в Монбаре, департамент Кот-Д’ор. Мы ждали капитана, но он пришел. Теперь можно начать.
Капрал-аббат напяливает поверх шинели сутану, покрывает кружевной накидкой ящик из-под снаряда, теперь — алтарь. Уста, только что твердившие о распоротом животе, возглашают:
— Pax in terra!
Солдаты пьяненькими голосами, не в лад, поют.
Вдруг — грохот разорвавшегося где-то недалеко снаряда. Ветер врывается сквозь дыру и гасит восковые свечи. Месса кончена.
«ЧЕРНЫЕ»
Любопытные. Они выглядывают из теплушек. Все страшно непонятно и интересно. Огромный вокзал, и под стеклянными сводами десятки ревущих чудовищ. Вот привезли 155-м. орудия — недоумевают, что это? Сегодня утром они прибыли на пароходе из своей Сенегалии. Они еще не устали. Не научились безразличию. Они выходят из вагонов, прекрасные головы гордо закинуты назад, на овальных нежных лицах светящиеся глаза. У многих из них на руках обезьянки, такие же подвижные и любопытные. Только холодно и неграм и мартышкам; зябко жмутся они друг к другу.
Но вот они заметили на перроне земляков. Один с марлей вокруг головы, другой без ноги, третий густо и непрерывно кашляет. Новенькие что-то кричат им на своем резком, гортанном языке. Те отвечают. Я не понимаю слов, но я чую, что они спрашивают друг друга: «откуда?..»
Спросите любого парижанина — откуда и почему здесь сенегальцы? Он искренне ответит вам: «защищать Францию», или: «прельстились жалованьем», или, наконец: «любят драться». А сенегальцы вам расскажут, как в глухую деревню, среди лесной чащи, где они били зверя и закидывали уду, пришли белые. Белые схватили «Марабута» (духовное лицо) и сказали: «Или давайте нам солдат, или мы повесим „Марабута“». И увели их с собой, погнали на пароход, потом сюда…
А те трое уже были там. Они знают, что значит эта странная вещь с большим носом, на которую, улыбаясь, смотрят молоденькие. Они знают теперь, почему сенегальцев зовут «ударными войсками».
Они знают дождь и сырые окопы. Знают, что скоро издохнут эти обезьянки, солдат погонят под огонь и те, что вернутся, будут зябнуть, чахнуть и ждать конца. Ибо нет обратного пути в далекую прекрасную Сенегалию.
В Сан-Рафаэле лагерь сенегальцев. За фешенебельными отелями на пустынном берегу моря — африканская деревушка. Новичков учат. О, как они прилежны, как стараются передать каждый жест начальника! Зачем — они не знают, но какая
Учат унтер-офицеры и адъютант. Крохотные и уродливые «белые» — они стараются быть величественными. Они беспощадно жестоки. Горе тому, кто не поймет, что значит это движение руки. Все начальство — из «иностранного легиона» — немецкие дезертиры, испанские контрабандисты, французы-убийцы, главным образом убийцы, коллекция уголовных: торговцы белым товаром, громилы, палачи. Сенегальцы слишком послушны, слишком кротки, чтобы их могли посылать на смерть обыкновенные люди, для которых убийство еще не стало профессией.
Есть и другие учителя. Девочка лет двенадцати вечером учит сенегальцев читать. Они с увлечением хором повторяют урок, и то, что из букв выходят слоги, из слогов — слова, им кажется чудом. На книжке написано: «Начальное руководство для колониальных войск». Сенегальцы с улыбкой удовлетворения читают:
— Франция — любящая мать всех туземцев.
Спросите, сколько ему лет. Он подумает и ответит: «90». Другой скажет: «50», третий — «10». Почти все не знают своего возраста. Они умеют считать до десяти и показывают пальцами, сколько у них детей. Они не знают толком, где они. «У белых во Франции». «Нет, это не Франция, а Марсель». С кем воюют? «Не знаю». «С немцами». «Нет. Капрал сказал, что не с немцами, а с бошами». «С белыми». Почему? «У принца Пакаре (Пуанкаре) отняли золото», «Забрали Англию», — «потому, что всегда война».
Большинство — идолопоклонники, но много мусульман. У всех амулеты: клыки кабанов, немецкие зубы, забавные деревянные божки. Дамы — рьяные католички, занимаются обращением негров на путь истинный. Очаровательная маркиза 3. уговаривала одного сенегальца:
— Позволь тебя окрестить. Я подарю тебе золотой крестик и много пирожных.
— А это не больно?
При большом стечении дам высшего общества — графинь X. и виконтесс У. — сенегальца крестили в церкви Мадлен.
Час спустя, сидя в светлой кондитерской Румпельмайера, негр, очарованный великолепием церемонии, обилием пирожных и добротой маркизы 3., шептавшей о «сладчайшем Иисусе», вынул маленького уродливого идола плодородия.
— Возьми, вот это бог. Я дарю тебе его, дарю за то, что ты — добрая. Проси у него, чтобы больше мужчин было и детей…
В Марселе, возле порта — ярмарка. Здесь всеми способами надувают «низшие расы»: сенегальцев, малайцев, аннамитов. Оловянные кольца с яркими стеклышками, золоченые кошельки, ленты. Вокруг палаток — толпы сенегальцев. Они благоговейно взирают на эти блага культуры и охотно дают за них все свои су.
Рулетка. Ставка — два су. Выигрыш — три, пять или (это почти невозможно) десять леденцов. Рядом лавочка, и в ней, без всякого риска, на два су дают десять таких же конфект. Высокий соммалиец в третий раз ставит. Он растерянно улыбается, глядя на хитрую машину. Достает еще монету, вздыхает, от волнения закрывает глаза. Наконец-то!.. И он убегает, сжимая в руке три яркозеленых леденца.
Впрочем, белые заботятся не только о развлечении черных, но и о спасении их души. Среди лавочек и балаганов — барак «Армии спасения». Негры, аннамиты, несколько индусов — видно, думавшие, что здесь цирк или кинематограф — растерянно переглядываются. Их учат петь псалмы. Потом сухощавая добродетельная дама говорит проповедь.