Ликвидатор
Шрифт:
— Наверно, не понимаю. Но я и не хочу ничего понимать. Шесть месяцев, дорогой, а на большее у меня элементарно не хватит нервов и терпения. При всём том, что я люблю тебя ничуть не меньше, чем много лет назад. — Рамона внимательно посмотрела, как я с нескрываемым удовольствием начинаю поглощать ужин, и покачала головой: — Ты меня не слышишь…
— Ошибаешься, солнышко! — промычал я, шаря глазами по соблазнительным яствам, расставленным по столу, и выбирая, чем бы еще полакомиться. — Просто чертовски голоден.
Больше мы не касались этой темы. Ни в этот вечер, ни на протяжении
— Хочешь, сядем в машину и прокатимся? — Я нежно поцеловал Рамону в щеку. — Тебе обязательно нужно вдохнуть свежего морского воздуха.
Она молча кивнула и, подойдя ко мне вплотную, сильно прижалась к моему плечу.
Чёрный «Мерседес-300» со скоростью сто десять километров в час мчался по пустынному прибрежному пляжу, то и дело задевая правыми колёсами и превращая в кучу брызг накатывающиеся на песок волны. Яркие галогеновые фары разрывали далеко впереди уже опустившиеся на Рижский залив сумерки, время от времени выхватывая из темноты стремительно взлетающие в небо силуэты чаек и альбатросов. Машина быстро уносилась вдоль побережья на северо-запад, вслед опускающемуся за верхушки сосен солнечному ярко-оранжевому диску. Все четыре стекла в «мерседесе» были опущены, и в салоне пронзительно свистел ветер.
Когда мы проехали по берегу моря не менее тридцати километров, Рамона наклонилась ко мне, провела маленькой ладошкой по моей груди и, прижавшись губами к самому уху, тихо сказала:
— Останови, пожалуйста…
«Мерседес» пролетел ещё не менее двухсот метров по мокрому, утрамбованному волнами песку, оставив на нем два глубоких тормозных следа, и остановился. Двигатель продолжал тихо, почти неслышно урчать, а фары освещали совершенно пустой пляж на километр перед машиной. Юрмала уже кончилась. Кончились и вытянувшиеся вдоль побережья курортные строения. Слева от нас, там, где заканчивался песок, круто поднимался вверх обрыв с вековыми соснами, шумящими от ветра кронами, а справа глухо накатывались на берег черные, с белыми гребнями пены высокие волны. Теплый от нагретого за день солнечными лучами песка и моря воздух был наполнен ни с чем не сравнимым ароматом сосновой смолы и выброшенных на берег водорослей. Казалось, что во всем мире мы сейчас остались только вдвоем — я и Рамона. «Фольксваген» с охраной предусмотрительно остановился на расстоянии трехсот метров сзади и погасил фары. Для нас его просто не существовало.
Она почти незаметно нажала кнопку автоматического опускания передних сидений, обвила мне шею тонкими горячими руками и крепко прильнула к моим губам.
— Я хочу тебя!.. Ну иди же ко мне, ты… зверь!
Глава пятнадцатая
Отпуск закончился. За два дня до
На следующее утро я загрузил в «восьмерку» три чемодана. Один — мой, два других — Рамоны. В первом она везла вещи, которые месяц назад взяла из дома, во втором — то, что я ей купил за прошедшие четыре недели. В основном это была одежда, обувь, косметика и прочая ерунда, приблизительно на пятнадцать тысяч долларов.
Я выдал обслуге по двести долларов премиальных, предупредил, чтобы ровно через месяц, к моему следующему приезду, всё было в лучшем виде, помахал ручкой и выехал за ворота…
Я видел этих восьмерых людей последний раз в жизни. Не потому, что все они разом вдруг скончались от сенной лихорадки, нет. Просто в ближайшие десять — пятнадцать лет посещение Юрмалы не входило в круг моих новых служебных обязанностей. Тогда я этого ещё не знал. Моя голова на протяжении всей дороги до Пярну была занята несколько другими мыслями. Это заметила и Рамона. Когда мы миновали латвийско-эстонскую границу, она спросила:
— Ты почти не разговариваешь последние три часа. О чём-то думаешь?
— Думаю, — согласно кивнул я, включая сигнал левого поворота и выворачивая на встречную полосу, имея вполне конкретное намерение обогнать еле тащившийся туристский автобус «неоплан» с немецкими номерами. Когда «восьмерка» снова вернулась на правую сторону дороги, я пояснил: — Думаю над твоим ультиматумом. Трудную ты поставила передо мной задачу. Я бы даже сказал — почти невыполнимую…
— Вот видишь — почти! Значит, ты всё-таки допускаешь возможность ухода со службы? — обрадованно воскликнула Рамона, одновременно хитро прищурив глазки.
— Теоретически — да. Но вот практически… — Я несколько раз цокнул языком и нахмурился. — К тому же где еще мне будут платить такие деньги? Я уже слишком привык жить, не думая о завтрашнем дне.
— Но ты же мужчина!
Я так и не понял, что имела в виду Рамона. Наверно, то, что я должен уметь заработать при любой ситуации. Что ж, если так, то я с ней полностью согласен.
Самым любимым моим анекдотом был про грузинского экскурсовода. Когда одна русская женщина, впервые приехавшая на Кавказ, во время посещения зоопарка спросила экскурсовода — видного, хорошо одетого мужчину, — кем является очень смешной дикий кабанчик, мужчиной или женщиной, то кавказец цокнул языком, покачал головой и сказал: «Запомни, дэвушка, мужчина — это тот, у кого есть деньги! А это, — он высокомерно показал на кабанчика, — самэц…»
В этот момент я вдруг вспомнил про два миллиона долларов, которые спокойно лежали на моем счету в бельгийском банке.
Всю оставшуюся дорогу до Пярну мы с Рамоной говорили много, но ни о чем конкретно. Так, дорожная болтовня. Когда я подруливал к утопающему в зелени дому, Гарик, несомненно почувствовавший близость родных стен, радостно залаял, толкая огромной пятнистой мордой сидящую впереди Рамону. Она обернулась и потрепала его по уху.
— Всё, малыш, приехали. Мы снова дома…