Лилея

Чудинова Елена Петровна

Нелли промолчала, однако ж не сумела сдержать взгляда, скользнувшего по крестьянке и ее дочерям.

–  Да, редко им доводится покрасоваться, - усмехнулся Ан Анку.
– Но мы вить прибрежные жители. У наших женщин в свычае горевать по погибшим три года. А наши мужчины погибают в море куда как чаще.

–  Оне не снимают траура?
– изумилась Нелли.

–  Иная девушка уж и замуж пойдет и сыновей на морской промысел проводит, а платье так и лежит в сундуке ненадеванное. Что делать, родни-то много. Шутка есть у нас. Будто бы разговорились француз да бретонец. Француз

спрашивает, как, де, сударь, Ваш отец умер? Утонул в море, говорит бретонец. А как умер Ваш дед, пристает француз. Утонул в море, опять отвечает бретонец. Ужас, говорит француз, на Вашем, сударь, месте, я бы никогда в море не ходил! А бретонец тогда в ответ: а Ваш, сударь, отец как почил? В своей постеле, гордо отвечает француз. А Ваш дед? Тож в своей постеле, отвечает француз, да еще больше пыжится. Ужас, сударь, говорит бретонец. Никогда б я на Вашем месте не ложился в постель!

Подруги расхохотались, но не успело их веселье стихнуть, как в горницу, тяжело топая деревянными сабо, вбежал мальчонка годов десяти, с прямыми, как у Ан Анку, волосами, спадавшими ниже шелкового кушака. В руках ребенка был погромыхивающий железом тяжелый сверток из мешковины.

–  Быстро ты обернулся, Ле Ноах, - одобрительно кивнул Ан Анку.
– Пойдешь со мною в море, чтоб отогнать лодку обратно?

Ребенок недовольно наморщил лоб.

–  Превосходно ты понимаешь по-французски, лентяй. Я сказал, в море пойдешь? Лодку отогнать надобно, - повторил Ан Анку.

–  Пойду, коли Маргерит с Барбой отпустят, я, поди, один мужик в дому покуда деда нет, - ответил ребенок, старательно выговаривая.
– Ну как синие придут?

Разговор вновь устремился в русло непонятной речи, Елена догадалась, что Ан Анку спрашивает у хозяек разрешения взять мальчика с собою.

Вскоре они шли уже по широкой тропе меж вереском и дроком, а тропа под их ногами медленно шла вверх. В десяти шагах видно было плохо - над кустарниками таял туман.

–  Ан Анку, отчего не только ты, но даже малый парнишка понимает по-французски, а взрослые женщины нет?

–  Так вить не о чем нашим женщинам болтать с французами, - пожал плечами Ан Анку.
– А бретонцу француз и в лучшие годы хоть немножко, да враг. Как же мужчине да не уметь разобрать, о чем враги судачат?

Туман разошелся вдруг в две стороны, словно занавес в театре. От открывшегося взгляду зрелища у Нелли сперло дыхание. Бурые скалы громоздились друг на дружку ровными уступами, словно ступени великанов. Белая полынь и желтый лишайник, мелкие розовые цветки камнеломки веселыми пятнами расцветили сумрачные изломы. А внизу, далеко-далеко, билась о подножия скал иссиня-черная вода. Белая птица, парившая над волнами средь обрывков тумана, сама казалась бесплотною и прозрачной, духом птицы.

–  Кто это?
– шепнула Параша.

–  Гоэлан, - догадался Ан Анку, указав на птицу рукою.

–  А этот?
– Катя задрала голову вверх, восхищенно следя за мощным полетом зловещей черной птицы с желтым узором на шее.

–  Корморан, - усмехнулся Ан Анку.
– Довольно добры они, эти кормораны. Не обижают даже взрослый молодняк. Нето, что гоэланы - те и птенцов

соседских могут слопать за милую душу.

Подруги расхохотались. Так сладостно было стоять на этом соленом ветру, что гулял посередь скал, такая надежда слышалась в неумолчном шуме бьющихся о камень вод.

Только тут Нелли приметила, что от маленького Ле Ноаха, всю дорогу бежавшего впереди, осталась видна одна шляпа. Мальчик спускался по скальным расселинам к воде.

–  Идите следом, сударыни, да не тревожьтесь, опасностей тут нету, - Ан Анку, позвякивая принятым от Ле Ноаха мешком, поторопился за мальчиком. А тот уж был внизу, перепрыгнувши с камня на камень среди превышающих его рост пенных гребней, по стеночке скользнул в пещеру, в пасти коей волновалась вода.

–  Ох, тебе не допрыгнуть тут, - подзудила Елену Катя.

–  Незачем, - Ан Анку что-то крикнул по-бретонски.

Ле Ноах воротился наружу и стоял теперь посередь широкой лодки. Ловко орудуя единственным веслом, он подал суденышко к уступу, где находились остальные. Заправским моряком глядел он в высоких сапогах, что заменили в дорогу деревянные башмаки, в шляпе с горделиво закрепленным к тулье белою кокардою полем.

Лодка качнулась, принимая путников, Ан Анку перехватил у мальчика весло и оттолкнулся.

Вновь упал туман, крики птиц сделались громче.

–  Взаправду в этой воде соль, - Параша, поднесшая к губам ладонь, наморщила нос.
– Еще под святой горой хотелось мне попробовать, да не до того уж было. Небось, можно варить похлебку да не солить.

–  Гадость получится, - отозвался Ан Анку, вглядываясь вперед сквозь марево.

–  Ну так и не велик толк у соленой воды жить, коли соль все одно покупай.

Туман вовсе загустел, Нелли хотела бы понять, как их провожатые знают, куда держат путь. Не хотелось бы сбиться в эдаком белом месиве, зловеще горланящем тьмами птичьих голосов. Сколь ненадежны кажутся доски под ногами, когда дороги не видно!

–  Женщины на мельнице тревожились, что давно не появлялся Морской Кюре, - сказал вдруг Ан Анку.

–  Кто это?

–  Имени мы не знаем, оно и ни к чему. Просто священник, нормальный, то есть не присягнувший. Синие ведут за ним охоту по всему побережью. Только он и не выходит на берег. А как заслышится с моря звон колокольчика, добрые люди сами прыгают в свои лодчонки и плывут на него. В море посреди скал Морской Кюре и служит святую Мессу.

–  Служит Мессу в море? Но как?
– Сие было столь интересно, что Нелли тут же позабыла о скользящей под тонкими досками зловещей глубине.

–  Да очень просто, он на своей лодчонке, а верные на своих, а мир принимать и причащаться по очереди подплывают борт в борт.

–  И синие разве не преследуют ваши лодки?

–  Куда там, - Ан Анку рассмеялся.
– Плавать средь наших скал - все одно что в прятки со Смертью играть.

–  Иной раз покажется, будто не женщины вас рожают, а пробиваетесь вы средь этих скал на свет из земли, что та ж камнеломка. Покидают ли бретонцы свои пределы?
– спросила Нелли.
– И коли да, не чахнут ли вдали от них, словно растение, вырванное с корнем?