Лилея
Шрифт:
– Вестимо, иной раз приходится бывать на чужбине, - отозвался Ан Анку, что-то разглядывая в тумане, в коем, казалось, ничего и невозможно было разглядеть.
– Только мы впрямь боимся разлуки с родной землей, не мене, чем древний народ египтяне.
Елена и Катя подскочили одновременно, изрядно качнув лодку.
– В том была у египтян их сила, но в том же и слабость, - спокойно продолжил Ан Анку.
– Тож и с нами. Мы взяли б в три месяца Париж, когда б легко нам было бродить вне видимости колоколен родных деревень.
–
– Откуда ты знаешь свычаи египтян? Даже в Библии того нету.
– Поверь, я такой же темный мужик, как иные здесь, разве что немного разумею грамоте. Да и то не редкость. А что слыхал кое-что не из Библии, а из других книг, так я ровесник сына моего сеньора. Не единожды ходили мы вместе в море, мудрено ль, что пристала ко мне малая толика из того, что вколачивали в него учителя.
– А кто твой сеньор, Ан Анку?
– спросила Елена.
– Так Белый Лис, - ответил тот, странно изменившись в лице.
Тут Ле Ноах, три подруги успели только испуганно вскрикнуть, выпрыгнул вдруг через борт в море. Однако ж не утонул, но, поднявши фонтан брызгов, оказался в воде по колено.
Ан Анку поднялся в деревянной скорлупке, изготавливаясь прыгнуть на берег. Куда они приплыли? Туман растаял вдруг, открывая гряду скальных островов, поросших только низким кустарником и цепкими цветами: чертополохом, клевером, камнеломкой. Небольшой островок, к которому они пристали, не был, однако ж, вовсе необитаем. Выше по склону лепилась к скале сложенная из сколков того же бурого гранита живописная хижина без одной стены, роль коей играла самое скала. Взобравшись чуть выше хижины по склону, можно было ступить на черепичную крышу и подойти к трубе.
– А что, удобно дымоход чистить, - прозаически заметила Параша.
Взбежавши по узкой тропинке (хоть после зыбкой воды ноги и ступали не вполне уверенно), путники приблизились к скромному приюту.
В очаге дотлевали угли, изобличая недавнее присутствие человека. У стены, той, что подарила Натура, освободив немало дней человеку от борьбы с гранитом, были свалены вязанки вереска, покрытые козьими шкурами. Ну да, откуда здесь деревянная мебель, на самом-то острове ничего не растет.
Пол был выложен плитами, что могло б показаться излишней роскошью, когда б одна из плит, со свету это не враз удалось разглядеть, ни была сдвинута в сторону, открывая начало лестницы, ведущей в черный лаз.
– Скалы делают нас беспечными о своей безопасности, - усмехнулся Ан Анку, следуя вниз вослед за проворным мальчиком.
Ни тот, ни другой не подумали запастись факелами, да Нелли уже и видела далекие отсветы огня там, откуда доносился гул голосов.
Двигаясь в черном проходе, куда лестница опустилась, то ли на свет, то ли на голоса, Ан Анку, Ле Ноах, Параша, Катя и Нелли, шедшая последней, все отчетливей улавливали, что голоса сплетаются в песню.
– Пьем здоровье Его Величества!
Сдвинем
Старые вина в изрядном количестве,
Сдвинем бокалы, фа-ла-ла-ла!
Песня теперь гремела, подхваченная камнем. Огромный скальный зал, освещенный неровными сполохами факелов, казался залом рукотворного замка. Стесненность в дереве восполняли натянутые кое-где яркие ткани и ковры, превращавшие также лежбища из ветвей в диваны и оттоманки. Строем стояли десятки ружей - дорогих, с резным ложем и перламутровыми накладками, и самых простых, старого образца.
– А тот, кто за это не пьет,
Пусть крюк в потолок вобьет!
Желаем ему удавиться,
И в ад прямиком провалиться!
Огромная ледяная колонна, с бочку в обхват и в два человеческих роста, служила службу самую хозяйственную: внизу была она обставлена кадками с рыбою, маслом, битой птицей. Пламя играло в ее хрустальных боках.
Каменная глыба служила столом, за которым и расположились на вереске люди. Крестьяне? Дворяне? По одежде было не разобрать.
Белокурый красавец, сущий Аполлон щасливой наружностью, поднимал роговый кубок: козья куртка его была накинута поверх тончайших кружав батистовой сорочки.
Бородатый мужик, мирно спавший в стороне, невзирая на весь шум, укрывался во сне парчовым камзолом.
При свете поставленной на бочонок восковой свечи в грубом подсвечнике какой-то вовсе немолодой человек столь же безмятежно делал грифелем записи в небольшую книжку.
– Пусть будут крепки полки,
С позором бегут враги!
– завел белокурый Аполлон, превосходно заметивший вошедших.
– А мы, офицеры, Его кавалеры Покажем друг другу отваги примеры!
– Пьем здоровье Его Величества!
Сдвинем бокалы! Фа-ла-ла-ла!
– подватили десятки голосов.
Старые вина в изрядном количестве
Сдвинем бокалы! Фа-ла-ла-ла!
– Но вон из застолья тот,
В чьей подлость душе живет!
– продолжил красавец.
Пусть, честное слово! Катится он
К круглоголовым
В Иерихон!
Голоса и своды вновь подхватили припев.
– Тысячу извинений, сударыня, - обратился к Елене красавец, отвешивая галантнейший поклон. Годами казался он едва ль не моложе ее самое.
– Мы нынче празднуем и пьяны! Не хотелось портить песни! К Вашим услугам и у Ваших ног - Анри де Ларошжаклен.
– Я - Элен де Роскоф, - Елена протянула французу руку, к которой тот, тряхнув волнами льняных кудрей, склонил тут же голову.
– Я должна видеть Белого Лиса.
– Ба! Да у нас нынче два праздника вместо одного!
– Юноша, отрекомендовавшийся как Ларошжаклен, вправду был слегка навеселе.
– Богиня из снежной страны! Мало, что мы сегодни так славно отколошматили синих… Господин де Роскоф! Вы слышите, господин де Роскоф! Ваша невестка прибыла из России!